Александр К. Золотько 
1941: Время кровавых псов

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2671655
«Александр Золотько   «1941: Время кровавых псов»»: Эксмо; Москва; 2011
ISBN 978-5-699-52586-7
Аннотация

Жизнь полна сюрпризов. Отправляясь в магазин за хлебом, студент Всеволод Залесский не мог даже предположить, что случайная стычка с местными отморозками перенесет его прямиком из январского вечера в июльский полдень. Оказавшись нагишом в открытом поле, Сева становится свидетелем нападения самолета на грузовик. В кабине грузовика он находит два трупа в военной форме образца тысяча девятьсот сорок первого года. Но даже это станет далеко не самым удивительным событием в его новой жизни…

Александр Золотько
1941: ВРЕМЯ КРОВАВЫХ ПСОВ

Моему сыну Всеволоду

Meinetwegen! Einer muss der Bluthund werden, ich scheue die Verantwortung nicht.
Gustav Noske

Пожалуй, кто-то же должен быть кровавой собакой. Я не стыжусь ответственности.
Густав Носке

Глава 1

31 июля 1941 года, 00 часов 30 минут. 
Западный фронт 
— Товарищ военинженер первого ранга! — Лейтенант охраны тронул Егорова за плечо. — Товарищ…
— Что?! — Егоров резко обернулся к лейтенанту, и тот отшатнулся, рассмотрев выражение лица военинженера. — Ты не видишь, что я…
— Вижу. Извините, но на КПП капитан требует встречи с вами…
— Объясни капитану, что…
— Я объяснял. — Лейтенант виновато переступил с ноги на ногу. — Но он предъявил документы… Там особые полномочия… Требует, не кричит, но сказал, что…
— Да куда же ты прешься! — закричал Егоров, бросаясь к грузовику, отъезжающему от склада. — Куда смотришь?
Военинженер запрыгнул на подножку и ладонью ударил по лобовому стеклу.
— Ты что, не видишь, что там бочки? Мозги просидел? А ты куда смотришь, сержант?
Старший машины начал оправдываться, бормотать, что темно, что без освещения, да еще и с выключенными фарами… но Егоров показал ему кулак, спрыгнул с подножки и бросился к следующему грузовику, подъезжающему под погрузку.
— Что там у нас с графиком? — спросил Егоров у военинженера второго ранга, стоявшего с бумагами в стороне. — Успеваем?
Мовсесян перевел луч фонарика с бумаг на лицо Егорова.
— Я тебе сейчас этот фонарь на голове побью, — пообещал Егоров, заслоняясь рукой.
— Извините, Артем Егорыч. — Мовсесян выключил фонарик. — Еще две машины и это хранилище мы вывезем. Остается третье и шестое. До рассвета — четыре часа, думаю, успеем.
— Ты уж постарайся. — Егоров снял фуражку и вытер бритую голову платком. — Жарко.
— Товарищ военинженер первого ранга…
Егоров обернулся к лейтенанту.
— Капитан говорил — вопрос государственной важности…
— Откуда капитан?
— Артиллерист. Имеет особые полномочия, и там всем предписывается содействовать…
— Ашот Гамлетович, — Егоров вздохнул и оглянулся на Мовсесяна: — Вы тут сами справитесь? Похоже, проще потратить на гостя несколько минут…
— Все в порядке, сейчас мы закончим здесь и перейдем к шестому. — Мовсесян включил фонарик и пошарил лучом по стене склада. — Я вот только начкара найду, скажу, пусть часового там снимает.
— Где капитан? — спросил Егоров лейтенанта.
— На КПП, где ж еще, — ответил лейтенант. — Я бы ни в жизнь не стал вас отвлекать, но бумаги…
— Бумаги, бумаги… — проговорил Егоров. — Куда же мы без бумаг… Если бы все бумаги, что я написал за время службы, мы сбросили на головы германцев, война бы уже закончилась…
«Кстати, о германцах», — подумал Егоров и посмотрел на небо. Звездное, чистое июльское небо. Погода обещает завтра… уже сегодня быть ясной. И это значило, что если машины не попадут на станцию до рассвета, то они могут вообще туда не попасть. И это было не просто плохо, это могло стать катастрофой.
Если бы можно было включить на территории складов свет! А так остается работать на ощупь. Одна машина протаранила постовую будку на выезде, вторая вломилась в проволочное ограждение, и пришлось менять четыре ската…
Егоров испытал сильное желание вернуться к хранилищам, наплевав на капитана с широкими полномочиями, но решил, что хуже не будет.
— Кто? — спросил Егоров, входя на КПП.
— Капитан Сличенко! — Капитан откозырял Егорову и протянул сложенный вчетверо лист бумаги.
Егоров взял со стола лампу «летучая мышь», поднял, чтобы рассмотреть лицо капитана, потом прочитал предписание, в котором говорилось, что капитан Сличенко имеет очень большие права, потребовал удостоверение личности.
Все вроде бы было в порядке.
— Я вас слушаю, — сказал Егоров, вернув документы.
— Если можно — не здесь, — капитан обвел взглядом комнатенку КПП. — Информация секретная.
Егоров вздохнул — получалось, что быстро отделаться от визитера не получится.
— Ладно, следуйте за мной. — Егоров двинулся к выходу и тут вспомнил вчерашнюю информацию особиста о немецких диверсантах.
— Лейтенант, пошлите с нами бойца, — приказал Егоров и подождал, стоя у КПП, пока к нему подбежал караульный. — Вы уж извините, товарищ капитан.
— За что? — удивился капитан Сличенко. — Позавчера меня чуть не подстрелил комендантский патруль. Им показалось, что у меня слишком новое обмундирование.
— А у вас новое обмундирование? — спросил Егоров.
— Им так показалось, — засмеялся Сличенко. — Но после того как мне пришлось полежать на земле, пока они проверяли мои документы, обмундирование перестало казаться новым.
— Осторожно, — предупредил Егоров, — тут у нас везде нарыты щели и окопы. Держитесь ближе к стене…
Из темноты вынырнул красноармеец, чуть не налетел на Егорова.
— Товарищ военинженер первого ранга, товарищ военинженер второго ранга просили уточнить, в каком порядке грузить?
— А передай товарищу военинженеру второго ранга, что все уже расписано. И все у него есть, пусть посмотрит в бумагах. — Егоров отодвинул бойца и взбежал на крыльцо канцелярии.
Дверь была распахнута, ни часового, ни дежурного не было — все были брошены на погрузку.
Приказав караульному оставаться снаружи, военинженер вошел.
Не зажигая света, Егоров пробрался в свой кабинет, на ощупь убедился, что окно закрыто светомаскировкой, и только после этого щелкнул выключателем настольной лампы.
— Присаживайтесь, товарищ капитан. — Егоров указал рукой на стул. — И, если возможно, давайте быстрее. Совершенно нет времени. Нам нужно за восемь часов сделать то, что в обычное время требовало неделю.
Капитан сел на стул, снял фуражку и положил ее на стол.
— Обычное время… — задумчиво протянул Егоров. — В обычное время я любого, кто попытался бы отдать распоряжение вывозить вооружение таким способом и в таких условиях, обвинил во вредительстве и послал бы ко всем чертям.
Егоров открыл ящик стола, достал пачку «Казбека», закурил, поискал глазами пепельницу, спохватился и махнул рукой. Завтра все это должно сгореть. Все должно сгореть.
— Курите. — Егоров подвинул пачку капитану.
— Нет, спасибо! — Сличенко достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги и положил его на стол перед Егоровым.
— Еще одно предписание? Особо важное? — осведомился Егоров и стряхнул пепел с папиросы прямо на пол.
— Это перечень того, что мне нужно, — ответил капитан. — Там всего один пункт, но…
— Один пункт… — протянул Егоров. — Вы мне еще раз свои документы покажите, товарищ капитан.
— Что-то не так? — Сличенко достал свои документы и положил рядом с бумагой.
— Даже не знаю… — Егоров усмехнулся и демонстративно почесал в затылке. — На вид — вы кадровый военный… Но вы ведь должны знать, что существует определенный порядок… особенно в нашем случае… мы ведь, простите, не тушенку здесь храним.
— Я знаю, — сказал Сличенко. — Но обстоятельства…
— Обстоятельства… Обстоятельства, товарищ капитан, придуманы для оправданий… и не более того. — Егоров вздохнул, отодвинул документы и взял листок. — Люди все это придумали, чтобы…
Егоров развернул бумагу, прочитал. Кашлянул, будто что-то застряло у него в горле.
— Вы соображаете, что просите? — через секунду спросил он у капитана и загасил окурок прямо о крышку стола.
— Более-менее, — спокойно ответил капитан. — А что я еще мог у вас просить?
— Ну… — Егоров еще раз взглянул на бумагу. — Там, бензин, патронов, ту же самую тушенку, в конце концов. У меня здесь остается куча провизии между прочим.
— Тушенка мне не нужна, — сказал Сличенко.
— Я вижу, вижу… — Егоров осторожно положил бумагу на стол. — А мы ведь с вами знакомы…
— Павлоградский полигон, первого августа тридцать восьмого. — Сличенко еле заметно улыбнулся. — Я тогда был лейтенантом, сопровождал генерала…
— Да-да, я помню. И это, вы полагаете, дает вам право требовать…
— Просить. И не это дает мне право, а обстоятельства…
— Ладно, предположим… — Егоров положил ладонь на бумажный листок. — Я сошел с ума, произошло чудо, и вы получите требуемое… В карманах, извините, понесете?
— Мне понадобится все это вместе с машинами, — спокойно сказал капитан.
— Я понял, вы — сумасшедший.
— К сожалению — нет. Я — командир батареи реактивных минометов. И уже это — секретная информация.
— Это что-то меняет?
— Это — нет. Но в этих краях только у вас есть нужное мне. И я это получу.
— И вы это получите… Возьмете штурмом? Других способов я не вижу. Можете попытаться еще мне угрожать, но это тоже бессмысленно. — Егоров закрыл глаза и потер переносицу. — Я дико устал. Я не сплю вторые сутки. Я чуть не расстрелял сегодня человека только за то, что тот попросил разрешения сбегать в соседний поселок к жене. И я совершенно не расположен…
Егоров оперся руками о стол, собираясь встать.
— Выслушайте меня, пожалуйста, — тихо сказал капитан Сличенко. — Просто выслушайте. Я понимаю, что вы не имеете права, но…
— Хорошо. — Егоров откинулся на спинку стула. — У вас есть десять минут.
Капитан говорил пять минут. Егоров слушал, не перебивая.
И молчал даже после того, как закончил говорить Сличенко. Молча достал папиросу и молча закурил. Встал, прошелся по комнате, скрипя половицами.
— И вы полагаете себя умнее командования? — спросил наконец Егоров. — Генштаба, наркома обороны? Генерального секретаря, в конце концов… Вы умнее их всех?
— Нет, не умнее, — ответил Сличенко. — Но у меня появилась возможность сделать что-то… Что-то важное и значимое. И я…
— И вы пойдете под суд, если даже останетесь в живых. И вы сейчас даже представить себе не можете, чем все это закончится. И чего будет стоить.
— Но кто-то же должен взять на себя ответственность, — возразил Сличенко. — Кто-то, кто готов…
— Ну да, Наполеон при штурме Тулона… Потом еще пушки на улицах Парижа…
— Я не хочу быть императором, если вы намекаете на это. Я хочу остановить лавину, которая катится…
— Я читаю газеты и слушаю радио, — кивнул Егоров, — не нужно патетики.
— Это не патетика! Не патетика! Неужели вы не задумывались, отчего это мы даже не пятимся от границы — катимся? Вы знаете, что творится на фронте? Вы не видели, как тысячи красноармейцев просто бросают оружие при приближении немцев и поднимают руки. Тысячи, десятки тысяч… — Сличенко встал. — А я видел! И я понял, что пока мы не станем драться изо всех сил, пока мы не докажем всем — себе в первую очередь, что мы готовы сражаться любыми средствами и до конца, ничего не получится. Ничего. Минск, Смоленск мы потеряли. Киев пока держится, но надолго ли? Немцы на подступах к Ленинграду, вся Прибалтика уже оккупирована. Чего ждать? Чего, я вас спрашиваю, ждать?
Егоров потер лоб.
— Не знаю… Я привык выполнять приказы…
— Павлов тоже привык выполнять приказы, — глухо сказал Сличенко. — Это его спасло? Это спасло Западный фронт? Вы же читали приказ о смертной казни?
— Читал…
— И что?
— Не знаю…
— А я — знаю! — выкрикнул Сличенко. — Я — знаю! И вы знаете, только не хотите себе в этом признаться. Я ведь не просто так вас нашел и обратился, я ведь помню разговор с вами тогда, в тридцать восьмом. Вы ведь все четко расставили по своим местам: допустимость, уместность, эффективность — так, кажется?
— Эффективность, уместность, допустимость… — поправил Егоров. — В таком порядке.
— Так добавьте еще необходимость! Необходимость, — по буквам произнес капитан. — На очень короткий отрезок времени вы из чиновника от армии превратились в вершителя, товарищ Егоров. Но завтра, как только вы все погрузите в эшелоны, вы снова сможете только читать и слушать сводки Совинформбюро про то, как части Красной армии нанесли очередное поражение противнику и сдали очередной десяток городов. А я предлагаю…
— Вы предлагаете, насколько я понимаю, привнести в этот ад еще…
— Ад… Вы правильно сказали — ад. Но люди этого пока не поняли, людям кажется, что это всего лишь очередная война, очередной поход супостата на Русь. И можно отступать, пятиться, страна большая, народу много… А те, что нас давят и уничтожают, уверены, что так будет продолжаться до полной победы. И так будет продолжаться, пока кровь не застынет в жилах от ужаса! Пока они не поймут, что мы готовы на все, понимаете, на все! — теперь Сличенко понизил голос.
Настольная лампа мигнула и погасла.
Последняя фраза капитана прозвучала особенно зловеще. Егоров вздрогнул и поежился.
В сущности, он был согласен с капитаном. Не в том, что тот полагал свой план единственным средством спасения, а в том, что не использовать все виды оружия в смертельной схватке было глупо. Нерационально.
Годы были потрачены на разработку, миллионы рублей и сотни жизней…
И сейчас была возможность проверить на практике то, что он, Егоров и другие, готовил и разрабатывал.
— Три машины? — тихо-тихо спросил Егоров, глядя в темноту.
— Да, нам хватит, — так же тихо ответил невидимый Сличенко, и Егорову показалось, что это не человек ему ответил, а эта самая темнота, которая уже поглотила их обоих. — Солнце встанет около четырех. Я буду ждать в трех километрах по дороге. И постарайтесь не брать много охраны.

* * *

Трава была необыкновенно колючей — это было самым первым, что ощутил Севка, открыв глаза. И солнце — необыкновенно яркое, понял Севка, торопливо глаза закрывая. Он не чувствовал правую руку, совсем не чувствовал. Не мог ею пошевелить, словно сигнал терялся где-то на маршруте «мозг — правая рука». Уходил в землю, например.
Севка лежал на правом боку. Попытался перевернуться на спину, но что-то не пустило. В правом плече возникла боль — не резкая, а какая-то далекая, до нее было никак не меньше километра. Или двух километров.
Севка осторожно приоткрыл глаза — солнце, коварно дожидавшееся этого момента, попыталось снова хлестнуть по зрачкам, но запуталось в ресницах. «Вот так ему и надо», — подумал Севка. И повторил это вслух.
— Так ему и надо, светилу долбаному! — сказал Севка.
Голос получился странный, шершавый какой-то. Будто не пил Севка бог знает сколько дней.
Перевернуться на спину мешала собственная правая рука. Приподняв голову и исследовав свою конечность, Севка обнаружил, что лежит на правом боку, а правая рука завернута назад, за спину. Вот будто Севка был куклой, его выбросила капризная хозяйка, и он валялся никому не нужный никак не меньше недели. Горло пересохло, а рука онемела.
«А еще болела голова», — сообразил Севка, попытавшись встать.
Боль взорвалась в районе затылка и, весело взбаламутив мозги, ударила изнутри в виски. Севка застонал.
К горлу с готовностью подкатилась тошнота, вязкая слюна заполнила рот.
— Ничего себе за хлебушком сходил, — пробормотал свою дежурную фразу Севка и замер, сообразив, что действительно ходил за хлебушком.

…То, что в доме закончился хлеб, Севка выяснил только к девяти часам вечера. Можно было, конечно, махнуть на все рукой и жевать сосиски без хлеба, но сосисок было всего три штуки, на полноценный ужин они не тянули. С хлебом и чаем без сахара тоже получалось не так чтобы мощно, но без хлеба ужин — он же обед — получался совсем диетическим. Поэтому пришлось одеваться и двигаться в сторону ближайшего магазина.
Севка, надев куртку, на всякий случай позвонил своему работодателю. Надеялся, что тот вот прямо сейчас сойдет с ума и скажет, что Севка может подъехать и забрать свое жалованье. Надежды не оправдались — работодатель сохранил ясную голову, на жалобный тон Севки не отреагировал, а твердо пообещал, что отдаст деньги через неделю. Не раньше.
«У всех проблемы, — сказал проклятый рабовладелец. — Всем тяжело». И отключил телефон.
«Ясное дело», — пробормотал Севка, выходя из квартиры. Сволочь с семьей только что прилетел из Таиланда, ему трудно возвращаться к работе и мириться с мыслью, что обнаглевший студент будет требовать зарплату за сентябрь. А это наглость, Севочка, требовать зарплату за сентябрь в январе. В конце концов, терпел три месяца, потерпишь и еще.

…— Сволочь… — сказал Севка и попытался вытащить из-под себя правую руку.
Для этого пришлось опереться левой рукой о землю, приподнять туловище — и снова застонать от очередного приступа головной боли.
Нет, так ничего не получится. Нужно просто лечь на живот, потом перевернуться на левый бок.
Колючая трава впилась в живот. И ниже. «Твою мать», — сказал Севка. То, что под ним была трава, смущало, но не слишком. Нет, вопрос, откуда в январе взялась сухая горячая трава, пришел в голову, остановился, расправил плечи, даже почти совсем захватил Севкино внимание, но стушевался и отступил на задний план, пропуская вперед вопрос куда более забавный.
Севка даже не удержался и задал этот вопрос вслух, словно это могло помочь решить загадку.
— Отчего это ты, Сева, лежишь голый? — спросил у себя Севка и даже честно попытался ответить на собственный вопрос.
Даже набрал воздуха в легкие.
В правой руке началось шевеление и легкое покалывание. Которое неизбежно перерастет в боль. Нужно было встать или хотя бы сесть и немного помассировать руку.
И лежать голыми чреслами на грязной земле тоже было не слишком правильно. «Голыми чреслами по грешной земле», — мысленно продекламировал Севка. Его за склонность к заковыристым и цветистым выражениям не любили одноклассники, девушки считали забавным, а старшина роты — слишком умным. Со всеми вытекающими последствиями. А преподаватели на филфаке полагали подающим надежды.
Какие именно надежды подавал студент третьего курса филологического факультета Всеволод Залесский, никто так конкретно и не сказал. Впереди была магистратура, туда еще нужно было поступить, контракт Севке не светил по причине полного безденежья, а на бюджет… На бюджет еще нужно было попасть.
Еще у Севки была дурацкая привычка растекаться мыслию по древу. Начав думать простую, в общем-то, мысль, Севка обязательно цеплялся за другую, плавно перескакивал на третью и через минуту пустых размышлений спохватывался, что забыл, с чего начал.
«Чреслами по земле», — вспомнил Севка и попытался встать.
Земля качнулась. Весь мир сжался, Севка почувствовал себя деревянной бочкой, туго стянутой обручами: один сжимал голову, второй — горло. Третий давил где-то под диафрагмой.
Севка сплюнул, подтянул ноги и встал, держа левую руку на отлете, как канатоходец на проволоке.
— Стоять! — приказал себе Севка. — Стоять!
И приказ выполнил.
Земля еще раз качнулась и успокоилась. И головная боль стала почти терпимой.
Севка осмотрел себя.
Он действительно был голый. Вопиюще голый, если вдуматься. Правый бок имел на себе следы от жесткой травы — такие забавные частые углубления на коже. Несколько рыже-зеленых травинок прилипли к бедру, а в волосах лобка ползало какое-то мелкое насекомое, которое Севка торопливо стряхнул.
Осознание того, что он стоит совершенно голый, настолько поразило Севку, что он даже не сразу осознал, что стоит посреди поля. Или луга. У Севки всегда были проблемы с сельскохозяйственной терминологией.
Справа от Севки, метрах в двухстах, виднелось нечто вроде рощи. И кажется, березовой. Роща была небольшая, деревьев на двадцать. Дальше, возле горизонта, виднелась темная полоска леса, но до нее было никак не меньше пяти километров. Или даже больше.
Прятаться, выходило, в этой рощице. Не стоять же, в конце концов, распугивая пейзан… или, что еще хуже, привлекая их внимание. Добраться до деревьев, спрятаться, дождаться темноты, а потом уж…
Или дождаться проезжающих ментов. Это было, наверное, правильнее всего — дождаться проезжающих ментов. Какую-нибудь патрульную машину. Менты обязаны помогать. Если им сказать, что студент Залесский подвергся хулиганскому нападению…
А студент Залесский действительно подвергся хулиганскому нападению.

…— Закурить не найдется? — прозвучало из темноты подворотни, когда Севка поравнялся с ней.
Три темные фигуры материализовались возле Севки, двое мужиков остановились справа и слева, отрезая пути к бегству, а третий продолжил классический разговор.
— Я говорю, закурить не найдется?
— Не курю, — обреченно ответил Севка.
Сердце заколотилось как бешеное, мысли понеслись вскачь — бежать, драться, ударить-убежать, сразу просить пощады…
— И даже для меня не найдешь?
Классика! Вот всю жизнь мечтал именно для этого урода носить в кармане сигареты с зажигалкой.
— Извини… те, — сказал Севка, — но я действительно не курю…
А было бы курево — попросили бы прикурить, а нашлась бы зажигалка — спросили бы, отчего не спичка, а таскал бы весь ассортимент зажигательных средств, в конце концов парням не понравился бы Севкин головной убор.
— А телефончика не найдется? — спросил мужик. — Домой позвонить нужно, маме…
Это был вариант, на мгновение оживился Севка, отдать им телефон, сказать, что в подарок, попросить только симку назад. Но телефон он оставил дома. Положил раздраженно на полку под зеркалом после разговора с работодателем.
— Не… нету у меня телефона. Дома забыл… — И хоть Севка говорил чистую правду, все равно получался текст пьесы, игранный разными актерскими составами в подворотнях и проходных дворах уже не одно поколение. Менялись времена, а нравы оставались прежними…
И Севка ударил.
Вот сам не ожидал от себя такого, никогда не ввязывался в драки даже при более благоприятном соотношении сил, терпеливо сносил шутки одноклассников и наезды старших в армии и никогда не думал, что бросится в драку без всякой надежды на победу. А тут рука сама сжалась в кулак и въехала куда-то под капюшон говорившему. Что-то хрустнуло, боль отдалась в правой руке, но противник вскрикнул, вскидывая руки к своему лицу.
А потом перед глазами Севки полыхнуло и погасло…
Севка упал лицом в снег — это было последнее, что он помнил. В снег.

…Севка окинул окрестности взглядом, словно пытаясь рассмотреть снег на поле. Не было снега. Можно было с уверенностью утверждать, что сейчас как минимум конец июля. Или даже начало августа.
Если бы те сволочи возле подъезда его вырубили, ограбили и вывезли за город, чтобы скрыть свое преступление — ерунда, конечно, с каких это хренов обычной сявоте возиться с клиентами? — если бы даже этот бред был правдой, то выходило, что Севка пролежал посреди поля не меньше пяти месяцев.
Его бросили в сугроб и уехали. Потом снег сошел, выросла трава, набежали всякие кузнечики с муравьями — Севка снова отряхнулся, — налетели мухи, и Всеволод Залесский проснулся наконец… какая восхитительная чушь!
Просто потрясающая!
Севка ощупал левой рукой свой затылок и чуть не заорал от боли, наткнувшись на здоровенную шишку. Его таки вырубили. В январе вырубили. Посреди полуторамиллионного города вырубили. А он стоит посреди поля и посреди лета голый и держится за шишку, полученную полгода назад.
Нет, возможны варианты. Точно, возможны.
Вот сейчас Севка напряжется и придумает. Выдаст изумленному себе гипотезу. Внутренне непротиворечивую, красивую и правильную.
Значит, так… Севка переступил с ноги на ногу и зашипел, уколов подошвы о траву, тебя, Всеволод Александрович, таки да, таки вырубили двадцатого января две тысячи одиннадцатого года на улице Продольной города Харькова. Самым бессовестным и жестоким образом. Ты потерял сознание, и тебя отвезли в больницу. Вот. Там ты полежал, полежал, потом вылечился и поехал, скажем, в деревню на заработки. Именно — на заработки, ты в прошлом году собирался, но так и не поехал. Не решился.
Ты приехал в деревню, нанялся на работу к частнику или в какое-нибудь хозяйство, вечером отправился в местный клуб на дискотеку, пригласил местную красавицу, а местные красавцы это расценили как покушение на свои генетические угодья, вывели тебя на улицу… или подстерегли, когда ты возвращался с танцев… классический прием — «штакетиной из-за угла», городской козел вырублен, а в назидание его… то есть тебя ободрали до голого состояния и вывезли на мотоцикле «Урал» с коляской в чисто поле, а сами сейчас с удовольствием наблюдают за твоим пробуждением из той же рощицы.
Они вообще могут сейчас все снимать на телефон, чтобы выложить смешную картинку на какой-нибудь Ютуб.
Севка внимательно присмотрелся — рощица светилась насквозь, но черт их разберет, есть там кто-то или нет.
Версия, конечно, получилась красивая, но с тем же успехом это могли оказаться инопланетяне: похитили его, вдоволь наэкспериментировались и выбросили за ненадобностью. А затылок болит оттого, что в него вживлен инопланетный датчик. Севка снова потрогал затылок.
Нет, для инопланетной техники слишком заметно. И они, кажется, вставляют чипы через нос. Нет, вроде и в затылок, если верить «Икс-файлам». А верить им нет никаких оснований.
И при любом раскладе нужно идти к рощице, прячется там пейзанская молодежь или нет. Кстати, если бы версия с нападением деревенских парней была правильной, то одной шишкой на затылке Севка не отделался бы. Когда заезжий наглец падает на землю под молодецким ударом родной штакетины, как тут удержаться и не попинать беднягу ногами? Никак не удержаться.
И обнаженное тело Севки обязательно носило бы следы побоев. Или хотя бы болело, если парни чтут традиции. Старшина роты почти без намека рассказывал как-то, что была в деревнях раньше традиция — накрывать воспитуемого мокрой дерюгой и обрабатывать оглоблей. «Эффект, — сказал старшина, — был, а синяков — нет».
Но Севкино тело не болело. То есть — абсолютно.
Ныл затылок, зудели костяшки указательного и среднего пальца на правой руке. Севка посмотрел на них — кожа на костяшке указательного была счесана, а костяшка среднего пальца явственно припухла и болела.
И версия со штакетиной рушилась в тартарары. Севка ударил. Успел ударить. Что возвращало его, так или иначе, в морозный январь.
Солнце, еще даже не поднявшись особенно высоко, припекало тем не менее вполне категорично. И это значило, что спрятаться нужно не только от любопытных глаз, но и от солнечных лучей. Куда смешнее просто голого студента выглядит голый и обгоревший на солнце студент.
Севка пошел к березкам, глядя под ноги и пытаясь выбрать наименее болезненный маршрут. Он так сосредоточился на этом, что не сразу сообразил, что слышит звук мотора.
Оглянувшись, Севка обнаружил, что от горизонта к нему приближается серое облако. А перед ним, словно убегая от пыли, подпрыгивает на ухабах грузовик.
Нет, Севка помнил, что собирался сидеть под деревьями и ждать милицейскую патрульную машину, помнил, что очень не хотел выглядеть идиотом или извращенцем в глазах водителей и пассажиров, но тут, увидев машину, бросился наперерез, не обращая внимания на траву и комья земли, размахивая руками и выкрикивая срывающимся голосом что-то нечленораздельное.
Голый парень должен успеть подбежать к дороге до того, как машина проедет мимо. Голый парень должен выскочить на дорогу, встать на пути и просить-просить-просить, униженно прикрывая свое достоинство.
До дороги оставалось метров сто, когда Севка понял, что не успевает, что машина проскочит мимо, если водитель не заметит его и не остановится, из любопытства или жалости.
А потом… Потом Севка услышал, как к звуку мотора грузовика прибавился звук еще одного двигателя, вначале тихий, а потом все громче и громче. Промелькнуло что-то громадное, тень на мгновение закрыла солнце, было похоже, будто самолет проскочил над самой головой у Севки. Тот бросился в сторону, зачем-то прикрывая голову руками.
Это действительно был самолет. Севка замер и, отгородившись ладонью от солнца, попытался рассмотреть аппарат. На легкомоторного уродца летательный аппарат был не похож. И двигатель у него не жужжал, а ревел, и крылья с хвостом были вполне себе хвостом и крыльями, а не ажурной ерундой моторных дельтапланов и прочих мелкотравчатых стрекоз.
Самолет, проскочив сквозь облако пыли в трех-четырех метрах над дорогой, резко пошел вверх, потом перевалился через крыло и как-то боком скользнул обратно к дороге.
Грузовик несся дальше, только теперь выходило, что убегает он не от облака пыли, а от самолета.
— Черт… — выдохнул Севка.
До него вдруг дошло, почему грузовик на дороге сразу произвел такое странное впечатление. Теперь, в комплекте с самолетом, все происходящее на дороге полностью соответствовало кадру из старого фильма о войне. Множеству кадров из множества фильмов — советский грузовичок удирает по дороге, а немецкий истребитель настигает его, настигает… а дальше, по сценарию, либо промахивается, либо попадает.
По сегодняшнему сценарию самолет промазал.
Вернее, не так. Самолет выстрелил, дымные струи потянулись от него к машине, ударили по кузову — Севка даже рассмотрел, как полетели вверх какие-то ошметки и щепа с бортов, — но грузовик вильнул, и пулеметная очередь побежала дальше по дороге двумя рядами пылевых гейзеров.
Это было неправильно. Этого не могло быть, кричало что-то внутри Севки, но он продолжал стоять неподвижно, приставив обе руки козырьком к лицу, и смотрел, прикусив губу, как самолет с крестами на крыльях делает крутой разворот и выходит на грузовик спереди.
Севке показалось, что летит самолет низко, над самой землей, что прозрачный круг вращающегося винта в любой момент может зацепиться за землю, но истребитель — а это был истребитель, сообразил Севка — ударил коротко и ушел вверх, проскочив над грузовиком.
Пыль за самолетом завилась в спираль.
Пули попали в двигатель грузовика. Вдребезги разлетелось лобовое стекло, грузовик занесло в сторону, передние колеса влетели в кювет, задняя часть грузовика подпрыгнула, вперед полетел какой-то ящик, ворох белых листов взлетел и, подхваченный ветром, облаком завис над дорогой.
Истребитель сделал еще заход, но стрелять не стал — от грузовика поднимался пар, на капоте лежало тело, выброшенное ударом из кабины, ноги оставались внутри, а голова свешивалась вперед.
Севка закричал, по-детски прижимая кулаки к щекам, согнувшись, но не сводя взгляда с машины и человеческого тела на капоте. До грузовика было метров тридцать, на почти белой одежде убитого ясно были видны ярко-красные пятна.
Истребитель сделал еще один вираж, и Севка, краем глаза заметив это, понял, что на этот раз самолет заходит на него, что пилот заметил странную фигуру в поле и решил заодно перечеркнуть жизнь и этого голого человечка. Его, Севкину, жизнь.
Наверное, нужно было бежать. Или хотя бы упасть на землю, вжаться в нее, чтобы пилот промазал, но тело было парализовано, превратилось в соляной столб, и только одна мысль лихорадочно пульсировала в мозгу, одно слово: «Все-все-все-все-все-все-все-все…»
Самолет прошел почти над самой головой Севки, оглушил ревом, хлестнул по лицу ветром, но выстрелы не прозвучали.
Севкины руки бессильно упали вдоль туловища, он с какой-то неестественной отстраненностью смотрел на то, как истребитель по широкой дуге облетает его, как пилот смотрит, потом показывает большой палец руки, смеется, и…
Самолет улетел, исчез в солнечном свете. Затих звук его двигателя. Снова стал слышен стрекот кузнечиков и пение какой-то птицы.
— Ничего… себе… за хлебушком… — прошептал одеревеневшими губами Севка. — Ничего себе…
Спазмы желудка судорогой согнули Севку. Желудок был пустым, рвало желчью, и не было никаких сил, чтобы остановиться, взять себя в руки. Стоя на коленях и опершись руками о землю, Севка хрипел, пытаясь отогнать темноту, медленно заливавшую все вокруг.
«Это все неправда, — попытался успокоить себя Севка. — Это снимают кино. Кино снимают… Сейчас появится кто-то… У них камера здесь неподалеку… Сейчас…»
— Сейчас… — прошептал Севка и вытер подбородок грязной рукой. — Сейчас…
Он поднялся на ноги, колени дрожали, он все еще продолжал бормотать, что сейчас, через секунду, появятся эти уроды, будут кричать на него, что он испортил кадр… Севка продолжал бормотать эту чушь, хотя уже прекрасно понимал, что это не так, что все происходящее, все: и самолет с крестами, и расстрелянный грузовик, и тело, лежащее на капоте машины, — все это произошло на самом деле. На самом деле только что погиб человек, на самом деле чуть не погиб и сам Всеволод Залесский. Только жалкий нелепый вид спас ему жизнь.
Севка медленно, будто на деревянных ногах, подошел к машине.
Деревянные борта кузова были пробиты в нескольких местах. Шипел пар, вырываясь из дыр в капоте. Севка замер, глядя на руку убитого. Пальцы касались переднего колеса, из рукава по пальцам текла кровь. Часто-часто капала на землю, в лужицу, скопившуюся у колеса.
Листок бумаги опустился сверху и лег в кровь.
«Смерть немецким оккупантам!» — было крупно напечатано на нем, дальше шел густой текст из мелких букв, которые Севка даже не попытался прочитать.
«Смерть немецким оккупантам!»
Севка засмеялся.
Захохотал, согнулся, держась за живот, по лицу текли слезы, но он не плакал — смеялся.
Это же так смешно! Невероятно смешно! Он — в прошлом! Как в кино. Или в одной из тех книг, о которых любил позлословить Богдан — большой знаток военной истории.
— У меня началась истерика, — говорил Богдан в самом начале рассказа, прежде чем переходил к перечислению ошибок и несуразностей, описанных в книгах. — Просто истерика.
— Просто истерика, — со всхлипом выдохнул Севка. — Истерика. Нужно успокоиться. Успокоиться.
Но не получалось. Хохот не отпускал Севку, и тому пришлось крикнуть на себя, заорать, назвать себя уродом, придурком, козлом… Севка вспоминал все самые обидные слова, слышанные им в жизни, ударил себя по лицу, потом размахнулся и ударил рукой по дверце машины. От удара дверца распахнулась, и Севка увидел еще одного убитого.
Хохот замер.
Ударом из кабины был выброшен шофер. Человек, сидевший на месте пассажира, остался внутри. Наверное, телом ударился плечом о стойку кабины. Мертвец сидел, наклонившись к пустому водительскому месту.
Пули пришлись ему в грудь, две дырки сочились красно-черным между нагрудными карманами гимнастерки справа и слева от портупеи. И был он на вид никак не старше Севки. Из уголка рта текла струйка крови, а выражение лица было спокойным, открытые глаза смотрели в потолок немного удивленно, а в изгибе губ Севке померещилась какая-то обида.
«Наверное, это обидно — умирать таким молодым. Вообще — умирать», — поправил себя Севка.
На рукаве застиранной гимнастерки была матерчатая звезда с вышитыми серпом и молотом, в петлицах — по два красных квадратика. Севка знал, что называются они «кубари», что носили их офицеры, но, хоть убей, не мог вспомнить, что эти кубари означают. Не очень большой начальник. Не сержант, но… По возрасту — летеха. Лейтенант. Может, кубик равен звездочке? Тогда — точно лейтенант. Значит, три кубика — старший лейтенант, а четыре — капитан… А потом… Потом, кажется, «шпалы». Богдан что-то говорил о «шпалах», и в книгах о войне Севка читал о них… Только ничего не помнил. И его опыт службы в армии ничем ему не поможет, если придется разговаривать с кем-то из военных. Лучше прикинуться гражданским… Бывают же на свете гражданские, которые ни хрена не понимают в знаках различия и всем таком.
«Я — студент. Филолог. К парням-филологам всегда относились как к немножко идиотам, которые зачем-то читают книги в компании с барышнями, вместо того чтобы заняться чем-то серьезным и денежным. Тот же Богдан всегда говорил, что…
Но одежда все равно нужна, — оборвал свои размышления Севка. — Все это правильно, но одежда все равно нужна. И если нет гражданской, придется надеть форму».
Севка посмотрел на убитого лейтенанта и содрогнулся. Эту форму надеть нельзя. Дыры на груди, кровь — он не сможет заставить себя это надеть. И не сможет заставить себя стащить одежду с мертвеца. Даже обувь.
Сапоги, наверное, можно снять, мышцы покойника еще не застыли. Схватиться за носок и каблук, упереться ногой… Севка сплюнул, понимая, что ничего такого сделать не сможет. Вот хоть убей — не сможет. Лучше уж голым.
«Думай, быстрее думай», — сказал себе Севка, оглядываясь по сторонам. Дорога была пустая. Небо было пустым. Пела птица, трещали сверчки… Или кузнечики, сверчки в избах сидят, за печкой. Послышалось негромкое рокотание, как далекий гром.
«Банальное сравнение», — подумал Севка, но действительно — больше всего похоже на раскаты далекого грома. Гремело на западе. Значит, нужно идти на восток. К своим. А там его примет заградотряд, какой-нибудь гэбист допросит, усечет, что паренек несет всякую ерунду… Паренек, кстати, не сможет даже сказать, где находится.
Черт. Черт. Триста тысяч раз черт-черт-черт…
Сдаться немцам?
Отойти в сторонку и подождать, пока не появятся танковые колонны немцев. В кино они всегда едут на танках, с закатанными рукавами, гогочущие и играющие на губных гармошках «Ах мой милый Августин»…
Летчик же не тронул голого парня. Побрезговал, посмеялся, решил не тратить зря патроны… Но ведь не тронул. Может, и пехотинцы, увидев голого русского, не станут стрелять, а заберут… Сдадут в лагерь, там на допросе какой-нибудь немецкий офицер с моноклем в глазу — обязательно с моноклем — станет задавать вопросы, выяснит, что этот советский несет полную ерунду, явно врет… «Ахтунг, фойер!» — так, кажется, подавали команду на расстрел в кино.
— Ми пудьем тебя ньемножко убивайт и немножко вешайт…
Севка зажмурился и помотал головой. Он может им сказать, что из будущего. И тогда… тогда его не убьют сразу, тогда его отправят в Берлин, и он будет говорить… Он будет говорить, потому что даже представить себе не может, как нормальный человек способен выдержать пытки, от одной мысли о которых у Севки к горлу подкатывается тошнота.
Он расскажет… А что он может, собственно, рассказать? Такое, что повлияет на ход истории. Высадка в Нормандии по фильму «Спасти рядового Райана»? Он даже запомнил дату… Помнил дату… ведь помнил же… В сорок четвертом. В Нормандии. Летом. А Сталинград… Сталинград зимой сорок третьего… или сорок второго? Какая разница, он скажет, что там немцам врезали по флангам, окружили и целую армию во главе с Паулюсом… с Паулюсом, точно… Севка не так много помнил немецких фамилий из Великой Отечественной, но эта крепко засела в мозгах.
Ему поверят? Если не поверят — убьют. Ахтунг, фойер! Если поверят, то история изменится, Гитлер победит, Севка не родится, его бабушка не вернется из лагеря, а дед — с фронта. И Севка не сможет попасть в прошлое и все изменить, и это значит, что его бабушка сможет бежать из рабочего лагеря в Любеке и после войны встретиться с его дедом, уже отвоевавшим и успевшим отсидеть в сталинском лагере… И Севка родится в результате, и попадет в прошлое, и все расскажет…
— Придурок! — громко сказал Севка себе.
Он запутался и попал в петлю покрепче временной, описанной в фантастике. А так можно сойти с ума.
Одно понятно — нужно что-то делать, чтобы не засветиться. Чтобы не пришлось… Можно прикинуться сумасшедшим. Это будет правильно — прикинуться сумасшедшим. Голый на дороге — псих. Наши особо вникать не будут, нужно просто говорить правду, рассказать, что попал в прошлое, и стоять на своем. Его отправят в дурдом. Там он отсидится, вникнет в обстановку, что-то выучит, получит справку годика через три-четыре. Придется потерпеть, но ничего не поделаешь.
Значит…
Севка еще раз огляделся, надеясь, что вот сейчас появится машина… Или колонна машин, или красноармейцы, идущие на фронт. Или отступающие. И все, можно будет не ломать голову…
Но дорога оставалась пустой.
А ведь и наши ему не поверят. Не поверят. Куча народу наверняка пыталась прикинуться безумцами, чтобы не воевать. И его быстро расколют. А если у него еще вдруг проскочит «господин» какой-нибудь… Или, там, гривна вместо рублей. Или…
А немцы убивали сумасшедших, между прочим. В старом фильме был эпизод — пациентов сумасшедшего дома вывозят за город, вежливо предлагают даме-врачу остаться в городе, но та едет… И всех убивают. Ахтунг, фойер!
Дался ему этот ахтунг!
Нужно прятаться в лесу. Партизанить, если придется. Там люди особо не расспрашивали, наверное, сослаться на контузию, а потом, к возвращению Красной армии уже все выучить и стать ветераном.
Вопрос, есть ли тут лес и появились ли партизаны. Лес возле горизонта маячит. Непонятно — большой или нет. И где именно сейчас находится Севка — на Украине или в России? Или в Белоруссии? Пойдет партизанить где-нибудь под Ровно и наскочит как раз на украинских националистов… И придется вешать комсомольцев, убивать сельсоветчиков, а после войны стать не партизаном-героем, а буржуазным националистом. И либо подохнуть где-то в схроне, либо загнуться на Колыме, либо прятаться и прикидываться до самого девяносто первого года…
— Так, — громко сказал Севка. — Ищем одежду. Ищем какую-нибудь одежду.
В кабине ничего такого не было. Под сиденьем был ворох тряпья, обрывки полотенец, подштанники, разодранные до полного неприличия и невозможности к использованию по прямому назначению.
Севка запрыгнул в кузов.
Деревянные ящики громоздились кучей у кабины. Один разбился, и из него на доски кузова высыпались мелкие свинцовые буквы. Шрифты, понял Севка. Такими раньше набирали газеты и книги. Несколько крепко стянутых шпагатом пачек бумаг лежали в углу. Пачка газет с заголовком «За Родину» и призывом «Смерть немецким оккупантам» внизу.
Какая-то редакция. Или типография. В кино…
Севка сплюнул за борт — выходило, что вся его информация о войне почерпнута из фильмов. И если вспомнить, как Богдан помимо книг о войне материл фильмы, что современные, что советские, то получалось, что особо надеяться на свои знания не стоит.
Быстрее, быстрее…
Севка отодвинул в сторону пачки бумаг. На полу валялась замызганная шинель. Ее водитель тоже явно собирался употребить как ветошь, одна пола была отрезана почти по пояс. С одной стороны — лучше, чем ничего, с другой — если представить, как именно будет выглядеть Севка в таком суконном фраке…
А под шинелью оказался чемодан. Фанерный, покрашенный в коричневый цвет, с петлями под навесной замок, но, на счастье Севки, закрытый только на нечто вроде щеколды.
Севка вытащил чемодан, открыл и застыл, испытав одновременно и радость, и разочарование. Имущество принадлежало офицеру. Темно-зеленая гимнастерка лежала поверх синих галифе. «Какого беса этот лейтенант не мог везти полный комплект, — подумал раздраженно Севка. — Зеленая шерстяная гимнастерка от одного, синие галифе от другого… Авиационные штаны, что ли?»
Еще в чемодане были начищенные хромовые сапоги, завернутые в парусину, грязное белье в старой газете и две пары чистых сатиновых трусов плюс чистая майка. И носки.
Думать было некогда да и незачем.
Севка быстро надел трусы, майку и носки. Надел галифе, посмотрел на куцые штанины и с ужасом подумал, что лейтенант покойный мог носить другой размер. И тогда форма мало того что сборная из двух разных комплектов и даже двух разных родов войск, но еще и явно с чужого плеча…
Но гимнастерка подошла, села на плечи как влитая. И сапоги были почти точно по ноге, разве что на полразмера больше. Севка оделся и почувствовал, как что-то меняется в нем, как уходит неуверенность, сидевшая в мозгу с самого пробуждения, как осознание того, что он больше не голый, что он теперь отгорожен от окружающего мира одеждой, как броней, и не просто одеждой, а формой, пусть не его, пусть даже неправильной, делает его взрослее, что ли…
Он никогда не понимал любителей стиля «милитари», не мог понять мальчишек и девчонок, которые называли всех военных идиотами, но упорно носили хаки и камуфляж, «берцы» и кепи с краповыми беретами. А вот теперь…
Теперь бы ремень. Гимнастерка, длинная, почти до колен, болталась, как платье, и с этим нужно было что-то делать.
Севка снова заглянул в чемодан, взял фуражку с малиновым околышем и под ней обнаружил пачку патронов. К «нагану», понял Севка, разобравшись в надписи на плотной бумаге. И еще он нашел полевую сумку. Не заглядывая вовнутрь, сунул туда патроны, повесил сумку на шею и спрыгнул с кузова.
Хочет он или нет, но придется прикасаться к трупу.
Севку снова передернуло. Холодок пробежал по спине. Но ему нужен ремень. И револьвер, который висит в кобуре на нем. Без оружия он вызовет подозрение, это точно. И без ремня.
Севка протянул руку — пальцы дрожали, сердце колотилось, — дотронулся до пряжки портупеи на груди убитого. Осторожно, чтобы не запачкаться, расстегнул. Замер, ему показалось, что лейтенант подмигнул, Севка вздрогнул и отшатнулся, но это была всего лишь муха, севшая на глаз убитому.
Севка торопливо взмахнул рукой. Муха взлетела, но через секунду села обратно. Потом вторая села на лоб мертвецу.
Пряжка на ремне сразу не поддалась… Или это Севкины пальцы отказывались слушаться. Ремень был почти такой же, как те, что Севка видел у офицеров в армии, когда служил срочную, — широкий, с простой пряжкой на два зубца.
Севка повесил ремень с кобурой на шею, замешкался на пару секунд, глубоко вздохнул, чтобы перебороть тошноту, и расстегнул пуговицу на кармане гимнастерки. В левом кармане обнаружил документы, командирскую книжку и партбилет.
Фотографии были так себе, и если не присматриваться, то Севка вполне мог сойти за Тимофея Артемьевича Зеленых тысяча девятьсот семнадцатого года рождения, младшего политрука.
Младшего политрука, а не лейтенанта, между прочим.
Здорово бы выглядел Севка, сгоряча представившись лейтенантом! Расстреляли бы с ходу, даже чокнутым прикинуться бы не успел.
В правом кармане гимнастерки младшего политрука было несколько купюр — пять по три рубля и две — три червонца. Севка слегка ошарашенно покрутил в руках громадные купюры, прикидывая, а настоящие ли это деньги. Нет, выглядели они вполне серьезно, но номинал в три червонца… Севка о таком никогда не слышал. Но деньги не помешают.
Возникла мысль обыскать еще и водителя, но, взглянув на залитое кровью тело, Севка эту мысль решительно отогнал. Подпоясался ремнем, перекинул через плечо портупею, застегнул. Передвинул кобуру назад. Повесил полевую сумку через правое плечо. Гимнастерка сбилась, Севка, сунув большие пальцы рук под ремень, сдвинул складки за спину. Комок ткани был похож на кринолин в дамском платье, но разбираться в таких мелочах Севка не собирался.
Так, одежда и обувь плюс оружие — все это хорошо. Даже немного денег… знать бы еще цены, но ладно, с этим можно и потерпеть. Как-то выяснится. Узнать бы дату… А вдруг сейчас не сорок первый, а сорок второй? И там, на востоке, не Москва, а какой-нибудь Кавказ? Или здесь Крым, в Крыму ведь тоже воевали, оборона Севастополя и все такое… Севка бывал в Севастополе, посещал диораму и даже запомнил дату освобождения города — девятое мая тысяча девятьсот сорок четвертого.
Но сейчас вроде не сорок четвертый. Он точно помнил, что в сорок четвертом уже были погоны. И в кино…
Севка выругался.
К чертовой матери все кино на свете. Молчать и молчать. Прав был учитель математики, который говорил балбесам-старшеклассникам, что молчание делает человека умнее в глазах окружающих.
А кино…
И, как нарочно, перед глазами всплыло — немецкий офицер идет вдоль строя советских военнопленных, похлопывая стеком по голенищу. И на одной ноте, речитативом тянет: «Командир, комиссар, еврей… Командир, комиссар, еврей…» Тех, кто признавался, отводили в сторону и расстреливали. Офицеров, кажется, все-таки в плен брали, а вот комиссаров и евреев…
Нет, Севка не еврей и на еврея, слава богу, не похож. Светло-русые волосы и голубые глаза делают его скорее похожим на арийца. А вот звание… Политрук — это ведь комиссар? В смысле — звание комиссарское, подрасстрельное?
И что в этих знаках различия указывает на то, что Севка не младший лейтенант, а младший политрук? Кубики в петлицах? Нет, вряд ли. Звезды на рукавах? Может быть… содрать?
Севка даже успел нащупать ногтем край звезды на левом рукаве, когда услышал звук мотора. Далекий, высокий, какой-то тарахтящий.
Не самолет, уже хорошо.
Севка оглянулся через плечо и увидел, что к нему несется мотоцикл с коляской.
Внутри у Севки все оборвалось, по спине потек пот, ноги ослабли.
Немцы. Это они носились по дорогам и расстреливали из пулеметов отступающих. Они даже в плен не брали, просто расстреливали с гоготом из пулеметов.
Кобура не расстегивалась. Пальцы царапали гладкую кожу кобуры и все никак не могли нащупать застежку. Севка с ужасом смотрел на приближающийся мотоцикл, понимал, что нужно хотя бы бежать, надеясь, что немцу не до того, чтобы стрелять в отдельного бегущего офицера Красной армии… Или он просто не попадет. Все это Севка понимал, но ничего не мог с собой поделать — ноги отказались служить.
Мотоцикл резко затормозил возле Севки.
— Товарищ младший политрук! — Мотоциклист в коляске, одетый в запыленный комбинезон, стащил с головы танковый шлем. — Немцы прорвались!
Севка кашлянул, переступил с ноги на ногу.
Что-то нужно было делать, но что? Попроситься на мотоцикл третьим? Но на заднем сиденье лежали два мешка, Севка рассмотрел сургучные печати на них и смог понять, что в мешках этих что-то важное.
— Вы поторопитесь, товарищ младший политрук! — сказал мотоциклист.
— Да, — кивнул Севка. — Я… да… Тут мой батальон.
Мотоциклист глянул в ту сторону, куда ткнул пальцем через плечо Севка, и надел шлем.
— Тогда готовьтесь, они скоро будут здесь. — Мотоциклист толкнул водителя в плечо, и мотоцикл умчался вперед.
Нужно уходить с дороги. Если с минуты на минуту немцы будут здесь, если мотоциклист не соврал или не напутал с перепугу, то нужно уйти с дороги. И где-нибудь спрятаться. Все в той же рощице.
Севка посмотрел на разбитый грузовик, мелькнула слабая мысль о том, что тела нужно бы похоронить, но мысль эта была слабой, да и руки все еще дрожали так, что вряд ли были способны удержать хоть что-то.
Нужно уходить.
«Бежать», — пронеслось в голове, когда сзади послышался приближающийся звук мотоциклетного мотора. С минуты на минуту, говоришь? Севка побежал. И прежде чем сообразил, что бежит по дороге, вдоль кювета, успел отмахать метров пятьдесят.
Идиот! Севка прыгнул через канаву и побежал по полю. Под ногами хрустело, раз или два нога попадала в яму, и Севка еле сохранил равновесие.
Звук мотора приближался, но оглядываться Севка не мог — смотрел под ноги. Только бы не упасть! Только бы не упасть!
Сзади что-то крикнули. Не по-русски. Значит, немцы.
Быстро они… Ну куда они торопятся, все равно ведь не успеют до зимы взять Москву. И вообще не успеют…
Сзади ударил пулемет. Пули просвистели над самой головой Севки, заставили пригнуться и шарахнуться в сторону. Нога запуталась в траве, Севка полетел вперед, выставив руки, упал, ободрал ладони, но тут же вскочил и снова побежал.
Следующая очередь прошла справа. Пули секли траву, выбивали фонтанчики земли чуть впереди Севки, двигались справа налево, недвусмысленно намекая, что очень хотели бы поближе пообщаться с бегущим младшим политруком.
Очереди короткие, по три-четыре патрона. Из пулемета так не бьют. Если бы из пулемета, его бы срубили одной очередью. Севка на стрельбище видел, как комбат развлекался из «ПК» по мишеням. Три ростовые мишени одной очередью, да от пояса, почти не целясь. И было метров сто до мишеней, а тут, от дороги, Севка успел пробежать куда меньше.
Севка снова споткнулся, перевернулся на спину и посмотрел на немцев. Мотоцикл уже перебрался через канаву и, не торопясь, ехал по полю. Тот немец, что сидел за рулем, что-то выкрикивал и свистел, а второй, в коляске, целился в сторону Севки из автомата «шмайссер», который, как почему-то вспомнил Севка, не был ни автоматом, ни «шмайссером».
«Это они меня ловят, — подумал Севка. — Увидели офицера и решили взять в плен. Для допроса».
Севка попытался ползти на спине, не сводя взгляда с медленно приближающегося мотоцикла, но получалось плохо, руки подламывались, а ноги срывались, поднимая каблуками облачка пыли.
А если встать и повернуться спиной к мотоциклистам, то они непременно в эту спину всадят с десяток пуль. Точно, в этом Севка не сомневался ни минуты. Значит, плен?
Какой, на хрен, плен, если он не солдат этой войны, не комиссар и даже не… Севка попытался вспомнить, как зовут того младшего политрука, форму которого он надел, но в голову лез какой-то Христофор.
Севка видел лица немцев — запыленные рожи светились азартом и предвкушением победы. Такое бывает у болельщиков, когда до финального свистка в футбольном матче осталось еще три минуты, но счет 10:0 и ничего противник уже сделать не сможет, даже если тренер соперника выпустит на поле всю мировую сборную, всех звезд всех времен и народов.
Не было ничего и никого на свете, кроме Севки и двух немцев на мотоцикле. Даже звуки исчезли. Бесшумно трясется мотоцикл на комьях земли и ямах, немец с трудом удерживает руль, он не снял свои очки-консервы, но что-то азартно орет, разевает пасть, и даже ремешок под нижней челюстью ему не мешает.
Второй, в коляске, поднял очки наверх каски, он держит автомат двумя руками, поэтому мотоциклиста сильно подбрасывает, но он все равно стреляет, из ствола вырывается пламя, гильзы летят вверх, крутятся в полете, одна из них задела щеку стрелка, тот поморщился, снова вскинул автомат, но не выстрелил. И даже недовольную гримасу с лица убрать не успел — у него на груди появилась черная точка.
Севка ясно увидел, как между пуговиц на серо-зеленом мундире немца вдруг появилось отверстие. Немец взмахнул руками, выронил оружие, оно повисло на шее на ремне, откинулся назад и запрокинул голову.
Водитель рванул руль в сторону, мотоцикл забуксовал, выбрасывая хвост разрытой земли, развернулся и понесся к дороге, все набирая скорость. Немец в коляске при каждом скачке мотоцикла вскидывал руки, словно удивляясь: ну как это получилось? Как могло выйти, что охота закончилась так нелепо? Меня ведь убили, возмущался мертвый немец, а ведь не должны были, не имели права…
Мотоцикл перебрался через канаву, выехал на дорогу и умчался прочь, поднимая облако пыли.
— Ты там долго лежать собрался?
Севка оглянулся на голос.
До рощицы оставалось всего метров пятьдесят. Возле дерева стоял высокий худощавый военный с винтовкой в руках. Севка встал и медленно побрел к своему спасителю, лихорадочно соображая, что и как сейчас будет говорить, понимая, что вот сейчас впервые придется разговаривать и отвечать на вопросы и сейчас может все закончиться.
Севка поправил фуражку, которую чудом не потерял на бегу и во время своих падений.
— А я смотрю — ты спортом занимаешься, нормативы сдаешь, — сказал военный. — Лихо так изматываешь противника, заставляя его вырабатывать моторесурс боевой техники.
— А… Да. — Севка вытер руки о гимнастерку, спохватился и стряхнул с нее землю. — Да ну их… Двое, с пистолетами-пулеметами…
Военный оказался офицером. В петлицах у него было по три кубика, но что больше всего порадовало Севку, галифе на нем тоже были синие. Из этого следовало, что либо все офицеры носили здесь что попало, либо верх и низ у офицеров был разного цвета вполне законно.
— Старший лейтенант Орлов, Данила, — офицер перехватил винтовку левой рукой, а правую поднес к пилотке.
— Младший политрук… — Севка дернул руку к фуражке, с ужасом понимая, что не помнит ни фамилии, ни имени. — Залесский Всеволод Александрович.
— Будем знакомы, — сказал старший лейтенант, протягивая руку. — Можно просто Данила.
— Сева. — Севка пожал руку своему спасителю. — Очень приятно.
— Это твоя машина возле дороги? — спросил старлей.
Севка оглянулся на дорогу, пожал плечами.
— Что с ней? — Старший лейтенант закинул винтовку на плечо.
— Самолет. Водитель убит, я чудом… Мотор разбит. А я — чудом… — До Севки вдруг дошло, что он сейчас живой только чудом, что действительно произошло чудо, сохранившее ему жизнь.
Хотя, конечно, немцы могли взять его в плен. И сейчас обыскивали бы. Или, рассмотрев его звание, пристрелили бы комиссара, даже не подав той самой киношной команды: «Ахтунг! Фойер!» Просто влепили бы пулю в лоб. Или затылок. Или даже просто в живот, так, наверное, смешнее — комиссар, кричащий от боли и умирающий, долго умирающий в луже собственной крови.
— С тебя бутылка, если что, — сказал старший лейтенант. — Лучше — коньяку. Договорились?
Севка кивнул.
— О, брат, да тебе совсем плохо. — Старший лейтенант подхватил Севку под руку и потащил в глубь рощи. — Присядь. Ты впервые в бою, что ли?
Севка сел в траву, прислонился спиной к березе. Закрыл глаза.
— Ну, брат. — Старший лейтенант сел рядом. — Я когда первый раз пулю над ухом услышал, чуть не обделался. Фьють. А потом, через секунду — бац. И мой приятель Гришка Шаблин падает с дыркой во лбу. И ведь стрелял в нас проклятый диверсант метров с пяти, а я не выстрел запомнил, а свист пули и звук удара. И капитана того я даже не от злости убил или от классовой ненависти, а от страха. Первую пулю я ему в плечо всадил, в правое, а потом, когда он уже на земле лежал, я ему в голову все из пистолета выстрелял. И на спуск дальше жал, пока не сообразил, что патроны закончились. Потом, чуть успокоившись, испугался даже, что капитан нас с кем-то перепутал и выстрелил по недоразумению, а я его так изрешетил…
— Какой капитан? — слабым голосом спросил Севка.
— Обычный, со шпалой в петлицах. В каждой петлице по во-от такенной шпале, а на груди — орден Красного Знамени. Танкист. Значит, впереди капитан лежит, мною убиенный, сзади — старший лейтенант Гриша Шаблин, мой закадычный друг, капитаном этим застреленный, а посредине я с пустым пистолетом в руке и с мыслью — все, приехали. Тут тебе, Данила, и конечная остановка. — Старший лейтенант снял пилотку и расправил ее на колене, расстегнул гимнастерку. — За такое и расстрелять могут. Я бы, например, расстрелял. Ситуация, сам понимаешь, не очень хорошая. Двое убитых, один живой, и рассказывает этот живой, что убил старшего по званию да еще и орденоносца, защищаясь. Я бы не поверил.
— И что? — спросил Севка, почувствовав, что старший лейтенант неспроста сделал паузу, что ждет от собеседника интереса и сопереживания.
— И не поверили. Вывели за околицу да расстреляли… — грустно протянул старший лейтенант.
— Кого?
— Да меня и расстреляли, кого ж еще? Не капитана же застреленного?
Старший лейтенант посмотрел на растерянное лицо Севки и засмеялся довольно:
— Шутка, политрук! Шутка! Прибежали патрульные, осмотрели тело павшего орденоносца, расстегнули гимнастерку… — Старлей снова сделал паузу, но тянуть не стал. — А там — немецкая форма. Понял? Немецкая.
— Зачем? — удивился Севка. — Он что — идиот? И жарко в двух гимнастерках…
— Ну ты даешь! — восхищенно вскричал старший лейтенант. — Ты прямо как только сегодня родился. Или, в крайнем случае, вчера. Ты ведь разницу между шпионом и разведчиком знаешь? Или спал на занятиях?
— Ну… Наши — разведчики. А… — Севка замолчал, увидев, каким неподдельным, искренним удовольствием начинает светиться лицо собеседника. — Да какая разница?
— Нет, ты подожди. Ты книги читал? Фенимора Купера?
У Севки в доме стоял толстый зеленый шеститомник Купера, оставшийся от бабушки, он даже прочитал несколько романов про индейцев и про красного корсара. И там, кажется, был еще роман «Шпион», благополучно не прочитанный.
— Ладно, Сева… Ты не напрягайся. Я понимаю, что день у тебя выдался насыщенный… — Орлов хмыкнул. — Понимаешь, тот, кто ведет разведку в своей форме, — тот разведчик. Кто в форме противника или в гражданском — шпион. Разведчика можно брать в плен по всем международным правилам, а шпиона можно расстреливать или даже вешать прямо на месте. Уловил?
Севка подумал, а потом кивнул.
В общем, логика немецкого шпиона была ему понятна, поймали в его родной форме — должны отправить в лагерь. Только эта правильная логика как-то не ложилась на все то, что Севка знал о той войне… «Об этой войне, — поправил себя Севка. — Об этой».
— А потом приказ до всех довели — расстреливать без суда и следствия шпионов и диверсантов. Вот такие дела… А ты, Сева, откуда ехал?
Севка напрягся.
Хотя тон у Орлова был нормальным, даже доброжелательным, и в самом вопросе не было никакого подвоха — ничего, кроме честного любопытства, — только ответа на этот пустяковый вопрос у Севки не было. Ну не знал он, откуда ехал этот грузовик и покойный младший политрук.
— Оттуда! — Севка указал пальцем на дорогу. — Шрифты вез… Типография, там, бумаги…
— Ты газетчик! — даже как-то обрадовался Орлов. — А я из штаба фронта. Погнали вчера выяснить обстановку, я до полудня добирался туда, а там как раз влетел под бомбардировщиков, машину — в клочья, водителя — в клочья, оглушило чуток, а пришел в себя — гутен таг, дорогие красноармейцы. Я прикинул, что тут дорога еще не перекрыта, закатил ночью потрясающий марш-бросок через лес, вышел сюда и только собрался выбираться на дорогу, как увидел тебя и мотоцикл. Если бы решил ночью в лесу вздремнуть, ты бы сейчас, товарищ младший политрук… Ты, кстати, почему не стрелял? В кобуре семечки?
— Почему семечки? — Севка вздрогнул. — «Наган»…
— А ну дай гляну. — Орлов протянул руку. — Дай, не боись, милай!
— А чего бояться? — Севка нащупал кобуру, передвинул ее на живот, очень удивился, обнаружив, насколько простая застежка на ней, и выругал себя мысленно идиотом за то, что не смог у дороги ее расстегнуть. — Держи.
И чуть не выронил оружие, которое зацепилось шнуром, тянущимся от рукояти к кобуре, за какой-то сучок. И еще раз выругался.
Старший лейтенант покрутил барабан, прислушиваясь к щелчкам, посмотрел на патроны и вернул револьвер Севке.
— Нормально, — сказал Орлов. — Нажимай да стреляй, и всех делов! Ты бы если бы не растерялся, сам бы всех супостатов положил, не дожидаясь моего участия.
Севка спрятал «наган» в кобуру. Откашлялся и спросил очень деловым тоном:
— А нам не пора идти?
— Идти? — переспросил Орлов. — Сева, куда идти, ты что — слепой и глухой?
Старший лейтенант указал рукой на дорогу. Севка оглянулся, попытался вскочить, но Орлов рванул его за портупею и повалил на землю.
— Одурел? Кто ж суетится в такой обстановке? Это ты пока лежишь или сидишь, или стоишь неподвижно, тебя не видно. А как двинулся — все, срисовали. Сюда они, положим, не полезут, но из пушки пальнут от всей души. Фуражку не надевай, лежи, смотри, отдыхай.
Отдыхать тут было, пожалуй, трудно, а понаблюдать…
Немцы шли по дороге сплошным потоком. Танков было немного, все больше грузовики, набитые солдатами, грузовики, тянущие за собой пушки, грузовики, забитые ящиками.
Несколько раз низко над колонной прошли немецкие самолеты, им махали, что-то кричали, но Севка не слышал выкриков, только низкий гул. Зато лица немцев рассмотрел в бинокль Орлова.
Обычные лица. Усталые, серьезные и улыбающиеся. Он даже рассмотрел немца, игравшего на губной гармошке.
До полудня старший лейтенант еще проявлял интерес ко всему, происходящему на дороге, даже, кажется, пытался подсчитывать что-то, время от времени делая пометки в записной книжке, но потом книжку спрятал в свою полевую сумку, приказал разбудить, если что, и мгновенно уснул, обняв винтовку.
Подождав немного и убедившись, что Орлов спит, Севка достал из кармана документы и прочитал имя и фамилию младшего политрука. Тимофей Артемьевич Зеленых, и никакой ни разу не Христофор. Тимофей Артемьевич. Зеленых. Зеленых. Судя по фамилии — сибирских кровей. Это у них там фамилии на — ых. Распутина на самом деле фамилия была Новых. Вот.
«А зовут меня Тимофей Артемьевич. Тимоша. А папа — Артемий. Артем».
Севка закрыл глаза, несколько раз повторил имя и фамилию. Спрятал документы в карман.
Было жарко, а в его шерстяной гимнастерке — очень жарко. Севка расстегнул ее, обмахивался осторожно веточкой, но это помогало не очень. «Кстати, — подумал он, — а нам повезло». Орлову и Севке очень повезло, что рощица в двухстах метрах от дороги. Иначе немцы точно поперлись бы сюда по нужде.
Несколько раз, когда поток вдруг замирал, немцы выскакивали из кузовов и выстраивались длинными шеренгами вдоль кювета, устраивая соревнование — кто дальше дотянется струей.
Некоторые отходили чуть дальше и, не обращая внимания ни на что вокруг, оправлялись на корточках, повернувшись спиной к дороге.
Если бы рощица была чуть ближе, пришлось бы худо. Севка даже не пытался себе представить, что стал бы делать в такой ситуации старший лейтенант Орлов. Наверное, до последнего патрона.
Может, именно так защищается время от вторжения из будущего? Эти, попаданцы, просто гибнут эпизодически, не оказывая никакого воздействия на прошлое и будущее. Какая разница для времени, сколько трупов будут удобрять землю в этих местах? Никакой.
Совершенно никакой разницы…
— Значит, вот так мы несем караульную службу? И так выполняем приказы старшего по званию? — прогремело над самым ухом у Севки.
Проспал. Стоял на посту и проспал, в отчаянье подумал Севка. Взводный его отдаст старшине роты, и тот не слезет с рядового Залесского, пока у того не сотрутся руки по самые локти.
Севка дернулся, попытался вскочить, не открывая глаз, но кто-то его удержал на земле.
— Да ты у нас бешеный, — засмеялся Орлов. — С тобой нужно аккуратнее в следующий раз.
— Я только что задремал, секунду. — Севка открыл глаза и понял, что соврал — солнце было уже почти возле горизонта. — Ничего себе…
— Вот, наука на будущее, товарищ младший политрук. — Орлов поднял палец. — Вначале нужно проснуться, а потом только начинать врать. Предварительно все взвесив и приняв к сведению изменение обстановки. Историю про колхозного сторожа и хомут знаешь? Нет? Значит, решил председатель колхоза сторожа поймать спящего, увидел, что тот сидит и спит. Но ведь если окликнуть, подумал председатель, скажет, что не спал. Не армия, садиться можно. Тогда председатель берет хомут, висевший на стене, осторожно надевает хомут на шею сторожу, а потом как заорет — спишь, сукин сын! А тот ему — нет, хомут вот починяю… Смешно?
— Нет, — честно ответил Севка.
— Мне тоже, — вздохнул Орлов. — Сторожа посадили за халатное отношение и вредительство. А потом — и председателя тоже.
— А его за что?
— За скрытый троцкизм. Виду не подавал, а был троцкистом. — Старший лейтенант внимательно смотрел в лицо Севке, словно чего-то ожидая.
Севка так и не понял, чего именно.
— Извини, я уснул…
— Да ничего, я уже часа три как бодрствую. — Орлов сорвал травинку и сунул в рот. — Противник, похоже, вышел на основное шоссе, и теперь этот проселок ему не очень нужен. Что нам кстати.
Дорога была пустынна. Пыль все еще висела в воздухе, но уже низко, почти над самой поверхностью.
— У тебя поесть ничего нет? — спросил Орлов.
— Нет. И пить тоже, — ответил Севка.
— И это прискорбно… Лежат два молодых крепких парня, можно сказать — красавцы, а ни пить, ни есть у них нет. И дотемна не будет. И даже когда стемнеет, все равно не будет у них ни еды, ни воды. Деревня Красная в семи километрах отсюда, но стоит она как раз на этом проселке и сейчас наверняка забита немцами. Нам с тобой в любом случае придется обходить деревню. Может, в лесу найдем ручей. — Орлов насторожился, перевернулся со спины на живот и посмотрел на дорогу.
С востока двигалась небольшая колонна, человек сто.
— Немцы? — спросил Севка, ожидая в ответ что-нибудь типа «нет, французы!».
«Понятное дело, что некому тут быть, кроме немецкой пехоты», — подумал Севка. И ошибся. Орлов молча сунул ему бинокль и сплюнул.
Это были пленные.
Понуро повесив головы, по дороге брели люди, одетые в шинели и гимнастерки. Это был не строй — толпа, вытянувшаяся вдоль дороги. Спереди и сзади шли немецкие солдаты. Два немецких солдата. С винтовками, заброшенными за спину.
Всего два.
Севка оглянулся растерянно на Орлова. Тот заметил взгляд и отвернулся.
— Как же так? — спросил Севка.
Сотня солдат, сотня наших, которые героически защищали свою страну от немецко-фашистских захватчиков, бились до последнего патрона в Брестской крепости, там, еще где-то, которые остановят немцев под Москвой, Сталинградом… Идут, как стадо, даже не под конвоем, под командой всего двух затрапезных немцев с пятизарядными винтовками в руках.
Это десять выстрелов. Пусть каждый будет наверняка, пусть десять человек конвоиры убьют… Да и десяти они не убьют, ничего у них не получится, не успеют они даже затворы передернуть. И все… И свобода. Можно идти не на смерть в лагеря, а к своим… или в партизанские отряды…
— Может, нужно что-то сделать? — прошептал Севка.
Он вдруг испытал жгучий стыд за то, как бежал сегодня от мотоцикла, как в панике даже не подумал выхватить оружие, и теперь это воспоминание требовало от него какого-то действия. Решительного и героического.
— Их же всего двое, — прошептал Севка. — Подберемся поближе, ты возьмешь переднего, я — заднего. Я у него просто ружье отберу. Помочь нашим нужно…
— Если бы они хотели, то уже сами бы освободились, — процедил сквозь зубы Орлов. — Сами бы. Ровно за десять секунд. Нет?
— Не знаю… Может, среди них нет офицеров, некому приказать? И если мы сейчас нападем, то…
— Нападем? — со странной интонацией в голосе спросил Орлов. — И бойцы РККА радостно встретят свое освобождение?
— А почему нет? Ведь пара пустяков. И ты выведешь всех к своим. К нашим. — Севка на секунду запнулся, испугавшись, что это он не искренне советует броситься в бой, а только хочет спрятаться в толпе, решил, что если они придут к нашим такой большой группой, то, может быть, никто не станет особенно тщательно проверять младшего политрука Зеленого? «Зеленых», — со злостью поправил себя Севка. И пообещал мысленно, что если они отобьют пленных и дойдут до русских, то он отстанет и будет пробираться дальше один. И будь что будет. — Мы все выйдем!
Орлов взял винтовку.
— Пошли? — Севка подобрался, готовясь к броску вперед.
Солнце уже до половины ушло под землю, тени стали длинными, и если не смотреть внимательно, то вполне можно прозевать приближающихся людей.
Конвойные точно прозевают.
Орлов, не отвечая, передернул затвор винтовки. Гильза вылетела, ударилась о ствол дерева и упала перед Севкой.
— Двое, — прошептал старший лейтенант, целясь из винтовки. — Двое…
Винтовка грохнула необыкновенно громко. Севка, хоть и ожидал выстрела, от неожиданности вздрогнул. Он в армии стрелял только из «АК» — семьдесят четыре, а тот был значительно тише, чем винтовка в руках Орлова.
— Один, — прошептал Орлов, щелкая затвором.
Гильза, отскочив от дерева, упала перед Севкой. Только эта гильза еще дымилась.
Выстрел — силуэт в хвосте колонны пленных дернулся и упал.
Наступила тишина.
Пленные стояли на дороге.
Севка схватил бинокль, торопливо провел им вдоль строя — люди стояли, переглядываясь, но с места не двигались.
Первый конвоир лежал неподвижно, а второй еще дергал ногой, в бинокль было ясно видно, как его сапог чертит полосы в дорожной пыли. Наконец, замер.
А пленные стояли неподвижно.
— Может, им крикнуть? — предложил Севка. — Они не поняли?
— Чего не поняли? — хрипло прорычал Орлов. — Не поняли, что свободны? Что можно идти и выполнять требования присяги? Что нужно бежать в лес и начинать борьбу с фашистскими полчищами? Их нужно брать за ручки и выводить из колонны? Ты на переднюю шеренгу посмотри.
Севка глянул.
Офицеры. Во главе колонны стояли офицеры. Трое или четверо. Один из них, тот, что помоложе, подошел к лежащему конвоиру, присел и пощупал пульс. Оглянулся на второго и что-то сказал. Тот, тучный, высокий, снял фуражку и вытер блеснувшую на заходящем солнце лысину белым платком. Оглянулся на строй и отдал команду.
Люди стали садиться на землю, прямо в пыль.
Севка потрясенно опустил бинокль.
— Все еще хочешь выйти? — Орлов перезарядил винтовку. — Или хочешь, я первую шеренгу перестреляю, тех, что стоят.
Офицеры стояли кучкой, совещались. Было их четверо, и, судя по тому, как трое обращались к лысому, старшим был именно он.
— Они решили посидеть и подождать колонну немецкую. Или велосипедиста какого-нибудь завалящего, чтобы объяснить ему ситуацию и сдаться в плен еще раз. Непонятно?
— Но там же смерть! Их же отправят в лагеря, и оттуда почти никто не вернется. Их же убьют. В газовых камерах или еще как… Из их кожи будут делать перчатки и абажуры. Сжигать, а пеплом удобрять землю… Они что, не понимают?
— Что они должны понимать? Это ты о каких абажурах толкуешь, товарищ младший политрук? Это тебе довели из Центрального Комитета? И ты думаешь, тебе кто-то поверит? Они же немцам сдались, культурным людям. Для этих — все уже позади, нет войны, нет смерти. Немцы же в листовках пишут, что пришли воевать не с народом, а с жидами и коммунистами. «Бей жида-большевика, морда просит кирпича!» — продекламировал Орлов. — А ты хочешь их снова втянуть в бойню? Да они тебя порвут, если увидят. Вот тебя они сомнут и затопчут, даже если ты попытаешься стрелять из своего «нагана»!
— Зачем ты тогда стрелял?
— Ты попросил. А я уже таких видел. И знаю, как они подняли на штыки комбата, который пытался остановить роту. И как порвали в клочья политрука Бориса Самойловича, который их уговаривал не сдавать позиции.
Послышался звук двигателя.
Показался бронетранспортер, забитый солдатами.
Лысый начальник надел фуражку, одернул френч и пошел навстречу бронетранспортеру, размахивая над головой белым носовым платком.
— Трогательное единение. — Орлов сплюнул. — Ты, кстати, имей в виду, сейчас отец-командир обрисует немцам ситуацию и заодно сообщит, что стреляли отсюда, из рощицы. И нам с тобой придется немного побегать. Или умереть на месте. Ты как предпочитаешь, товарищ младший политрук? В плен, как мне понятно из твоего пламенного выступления, ты сдаваться не собираешься.
Лысый остановился, бронетранспортер затормозил, словно немцы в нем присматривались к происходящему. Пленные встали и после команды одного из своих офицеров отошли на край дороги, чтобы не мешать движению техники.
С бронетранспортера что-то крикнули, лысый указал рукой на убитого конвоира и что-то крикнул в ответ. Что-то такое, что, наверное, должно было успокоить немцев.
С бортов бронетранспортера стали спрыгивать солдаты. Их было десятка два, и вооружены они были автоматами, и на касках у них Севка разглядел в бинокль белые молнии.
— Это эсэсовцы, — выдохнул Севка. — Сейчас…
Эсэсовцы развернулись в цепь поперек дороги, офицер на бронетранспортере отдал приказ, и бронированная машина двинулась вперед.
Длинная очередь из пулемета прошла по колонне пленных неторопливо, трассирующие пули, хорошо заметные в наступающих сумерках, вязли в человеческой массе. Колонна дрогнула, пленные все еще не верили в происходящее и продолжали стоять, словно не видя, как падают люди рядом с ними.
Открыли огонь автоматчики, и пленные, наконец, побежали. Попытались бежать. Два десятка автоматов и пулемет с дистанции в два десятка метров шансов на спасение почти не оставляли.
Люди падали-падали-падали…
Севка выронил бинокль и зажал уши. Он не видел, как несколько пленных перемахнули через кювет и бежали по полю, даже не пытаясь рассыпаться. Бежали, пока пулеметная очередь одним движением не вычеркнула половину из них из списка живущих.
Севка не видел, как лысый корчился в пыли, получив пулю в живот, как немцы убрали труп конвоира с дороги и бронетранспортер медленно двинулся по телам раненых и убитых, наматывая на гусеницы кровавые лохмотья.
Когда колонна закончилась, бронетранспортер остановился, солдаты в него залезли, загрузив предварительно тела погибших конвоиров.
Бронетранспортер уехал.
— Все, — сказал Орлов и тронул Севку за плечо. — Все закончилось.
Но закончилось далеко не все.

Глава 2

31 июля 1941 года, 03 часа 40 минут. 
Западный фронт 
— Скоро встанет солнышко, — сказал Сличенко. — Утро. Всякая тварь проснется и потянется… В том числе немецко-фашистские агрессоры. Каждая козявочка радуется солнечному лучу и ясной погоде. И немецко-фашистские агрессоры тоже радуются. Только мы, бойцы и командиры Рабоче-Крестьянской Красной армии не радуемся солнцу и чистому небу… Ну и, конечно, комиссары, политруки и другие бойцы идеологического фронта… А почему так все противоестественно выходит, а, комиссар? Молчишь? Тогда я тебе скажу…
Капитан мельком глянул на комиссара своей батареи.
— Выходит так потому, что наши красные орлы, сталинские соколы, просрали войну в воздухе. Вчистую, как дети. Не нужно, комиссар, не возмущайся. Ответь лучше, если я вот прикажу машинам двигаться днем, что ты мне скажешь… сказал бы? Небось схватился бы за пистолет, обвинил во вредительстве и халатности. Ну, и в глупости, конечно. Кто же ездит днем по дорогам при хорошей погоде и господстве противника в воздухе? Полном господстве, обрати внимание. Полном. Где соколы товарища Сталина? Где стальные армады, которые мы видели в фильмах до войны? Нет, я не спрашиваю, где немецкие коммунисты, которые в тех же фильмах бросались нам на помощь. Меня интересуют наши еропланы. Сгорели наши еропланы. Сбиты наши еропланы. В заднице наши доблестные военно-воздушные силы…
Сличенко лег на землю, заложив руки за голову.
— Молчишь, комиссар? Правильно делаешь. Потому что наши военно-воздушные силы там же, где бронетанковые войска, артиллерия и флот… Хотя про флот — это я, наверное, загнул. Про флот у меня информации нет, но как-то слабо верится, что на общем фоне наши краснофлотцы чем-то особенным выделяются. Кстати, идеология наша тоже глубоко в заднице. Спросишь, почему? Отвечу. О немецких подпольщиках я уже сказал. Молчат они, не особо рвутся в бой. Немецкий и прочий европейский пролетариат также что-то не выходит на баррикады. Где международная солидарность, я тебя, товарищ политрук спрашиваю? Только мировая буржуазия в лице Англии и Америки к нам на помощь и пришла. Не нужно, не возражай, все равно ничего толкового не скажешь. Лучше помолчи. И послушай. Тишина какая вокруг… Это ненадолго, имей в виду. Сейчас птичка какая-нибудь голос подаст, вторая подхватит… Помню, когда в училище был, на посту в третью смену стоишь, с четырех до шести, и вроде спать только что хотелось, рот чуть ли не разрывался от зевков, до хруста за ушами зевал… А тут — птаха. И воздух вроде как свежее делается, не холодный, сырой, а именно свежий. И с пузырьками, как ситро… Прямо с поста уходить не хотелось, честное слово…
Словно в подтверждение слов капитана, где-то неподалеку подала голос птица.
— Вот! — Капитан поднял голову. — Начинается. А машин со склада все нет… Неужели передумал товарищ военинженер первого ранга? Обидно будет, а, комиссар? Мы так с тобой спорили, поссорились даже, у меня горло прямо болит от нашей дискуссии… Тебе проще, комиссар, ты привычный к выступлениям, а я больше из пушек приучен стрелять. Хорошо, кстати, стреляю! Моя батарея была лучшей в округе. Знаешь, что мы умудрялись делать накрытие с первого залпа? И поражение со второго? Я на спор, на два ящика армянского коньяка, стодвадцатимиллиметровый снаряд в квадрат два на два с дистанции в полтора километра укладывал. Не веришь? Вот и парни не верили, пока коньяк не проспорили. Я, наверное, мог бы в цирке выступать со своей гаубицей. Только нет ее, моей родимой. Комиссар батареи, политрук товарищ Аркадьев, четко выполнил приказ и лично подорвал орудия и тягачи, оставшиеся без горючего. Молодец, товарищ Аркадьев. Ценой своей жизни, так сказать… Вот ты, комиссар, сможешь так — ценой своей жизни не допустить захвата секретной техники врагом? Наверное, сможешь… Смог бы…
Сличенко посмотрел на часы, неодобрительно покачал головой. Егоров опаздывал. Это если вообще собирался выполнить странную… да что там странную — преступную просьбу капитана Сличенко. Нужно наконец решиться, установить предел, после которого можно прерывать ожидание и приступать к выполнению боевой задачи, поставленной начальством… И сроки выполнения которой уже сорваны. Напрочь сорваны. Комиссар еще позавчера стал требовать серьезного разговора на эту тему. Наверное, он был прав…
Сличенко снова посмотрел на неподвижную фигуру комиссара возле векового дуба, вздохнул.
— Понимаешь, у меня не было времени… Если бы можно было поговорить спокойно, без спешки… Я бы тебя убедил, точно говорю — убедил бы без крика, без ссоры… смог же военинженера Егорова убедить за пять минут разговора. Ну да, он техник, ему ваши идеологические фокусы не слишком близки и понятны. У него есть оружие, он умеет его применять, ему этого не позволяют, а тут появляется возможность… повод, так сказать. Как тут удержаться? Хотя да, ты прав — его пока нет, и это значит, что он, может, и не приедет. Или у него тоже есть свой комиссар, который встал поперек дороги и схватился за оружие, прямо как ты… Зачем ты схватился за пистолет? Убить меня собирался? Или только припугнуть? Хорошо еще, что мы отошли в сторону, что не начал ты разборку при личном составе. Когда комиссар собачится с командиром, это пагубно отражается на дисциплине…
Сличенко замолчал — из-за дуба, возле которого сидел политрук Лушников, выбежала белка. Замерла, принюхиваясь, посмотрела на политрука.
— Не спугни, — одними губами произнес Сличенко. — Жаль, что орешка нет, угостить животное.
Белке запахи на поляне не понравились, и она, недовольно застрекотав, исчезла на дереве.
— Если бы я не стал артиллеристом, точно ушел бы в лесники, — сказал Сличенко. — Деревья, зверье, птички — идиллия! Хотя положить все четыре снаряда батареи в один окоп — тоже неплохо. Тут чутье нужно. Но, похоже, скоро это и не понадобится… На кой хрен при наших установках еще и голова? Нет, ты скажи — на кой хрен? А, это начинается обсуждение действия начальства, это ты не приветствуешь. Извини. Только поясни мне, какого рожна меня, артиллериста от бога, прикрепляют к этой батарее, где вполне хватило бы десятиклассника с таблицей стрельбы и компасом? Определил по карте направление и расстояние, поднял направляющие на нужный угол, крутанул ручку на ПУО и пожалте — шестнадцать снарядов за десять секунд. Четыре тяжелые батареи в одной упаковке. На хрена тут целиться и вычислять? По площади! Ставишь три установки — двенадцать стотридцатидвухмиллиметровых батарей сразу накрывают здоровенный участок! Флеров со своими семью установками раскатал железнодорожную станцию в Орше в блин. И моя батарея… извини, комиссар, наша батарея должна была отстреляться по станции. Только не отстрелялась пока. Тут ты прав, комиссар, совершенно прав — это попахивает невыполнением приказа. Да что там попахивает — воняет. Разит за версту! Но это только по форме. А по сути… по сути, мы должны нанести противнику как можно больше вреда. И я этим собираюсь заняться. Если, конечно…
Капитан снова посмотрел на свои часы, повернулся и глянул на дорогу. Пусто.
— Глупо может получиться… Мы с тобой ссорились, чуть до драки дело не дошло, я пошел на преступление, а он не приедет. И что мне тогда прикажешь делать? С повинной возвращаться? Или сразу пулю в лоб пускать? Скажу правду — расстреляют. Попытаюсь соврать? Опять расстреляют, независимо от тебя, комиссар, независимо от тебя. Я же подставляюсь! Я должен был при первой информации о немецком прорыве… очередном немецком прорыве батарею немедленно вывести из-под удара, из потенциального окружения… А я сижу на месте. И не собираюсь никуда идти. Жду, когда немцы сами сюда придут. Похоже на вредительство? Очень похоже. Даже не на вредительство, а на предательство похоже. Но только похоже! А разве то, что сделали со всеми нами, на предательство не похоже? На что похож военный городок, превращенный в руины авиацией противника? А мои дети и жена, которых я все-таки смог найти среди руин, — они на что… на что они были похожи? Не на моих детей и жену, мои жена и дети — красивые, веселые. Живые. А я нашел измазанные кровью туловища… А правую ручку моей дочери я вообще не смог найти. Старался, даже звал ее, руку моей Лялечки… А она не отозвалась! — Сличенко сел, обхватил голову руками. — Они лежали на битых кирпичах… Они одеться не успели… Им, наверное, было холодно. Я копал им могилу голыми руками, ногти срывал, а ко мне подбежал мой командир дивизиона, Лешка Мамонтов, и потащил за руку прочь… Нужно было выводить из парка все, что осталось от нашего полка… Я не хотел уходить, я хотел похоронить моих детей и жену, но он позвал двух бойцов, и меня унесли… Связали и забросили в кузов тягача и только через пятьдесят километров развязали… Я на Лешку не в обиде, нет. Он все сделал правильно. А те, кто нас подставил под это, кто не отдал нам, дисциплинированным и послушным, приказ готовиться к войне… семьи эвакуировать из приграничной полосы?.. Вот с этих бы я спросил, комиссар. С этих бы я спросил… Нет, нет-нет-нет-нет — я понимаю, что всего не предусмотришь. Я даже понимаю, что мы должны были там находиться, иначе и быть не могло, я даже почти смирился с тем, что моя семья осталась непогребенной, — мы должны приносить жертвы ради победы, ради своей страны… Но почему мы должны соизмерять свои удары, почему мы должны отказываться от возможности убивать сотни и тысячи врагов? То есть их мы должны жалеть, проявлять гуманизм, а они… Они проявили гуманизм тогда? Или моя семья недостойна даже крохотной капельки этого самого гуманизма?
Капитан вскочил на ноги, подошел к комиссару и, присев перед ним на корточки, заглянул в лицо, словно надеялся увидеть там ответ.
— Вот, смотри! Смотри, комиссар! Вот я! Я здесь и сейчас! Что я должен был делать, когда все сложилось так, как сложилось? Меня поставили на эту батарею… Я не просил. Я требовал, чтобы меня отправили на фронт, а мне сказали — раз хочешь отомстить, вот тебе возможность. Карай на здоровье! А потом оказалось, что тут есть склад, на котором главным мой бывший знакомый. И у него есть то, что сделает мой удар еще сильнее, а мою кару — еще страшнее. Отказаться от этого? Оставить возможность тем ребятам на самом верху заключить договор с немцами, когда все совсем станет плохо? Они же могут! Когда почувствуют, что все, что еще секунда, и позвоночник этой страны лопнет, а их, всем известных из хроники и с фотографий, начнут ловить и вешать, — они не пойдут на переговоры? Не найдут аргументов, чтобы убедить себя в необходимости и неизбежности похабного мира? Как в восемнадцатом, в Бресте? А я был в Бресте в тридцать девятом, участвовал в совместных мероприятиях. Мы вполне можем договориться. И моя жена не будет отомщена. И мои дети не будут отомщены. Это справедливо? Я тебя спрашиваю — это справедливо? Так я сделаю все, чтобы это стало невозможным. Сделаю так, что война будет идти до полного уничтожения одной из сторон… Слышишь? — Капитан протянул руку, чтобы тряхнуть комиссара за плечо, но вместо этого просто махнул рукой и встал. — Да что с тобой разговаривать, комиссар… Ты и раньше был человеком несговорчивым, а сейчас…
Капитан снова посмотрел на часы, хотел что-то сказать, но тут услышал шум автомобильных моторов.
— Приехал, — усмехнулся капитан. — Приехал военинженер первого ранга! А ты говорил, что я сошел с ума и что никто не станет мне помогать… А мне и не нужно, чтобы много народу помогало. Бойцам все равно, что делать. Бойцы мне верят. Так что мне нужен военинженер Егоров, нужны мои установки и нужно, чтобы ты молчал. И все это у меня есть…
Сличенко взял автомат, стоявший у дерева, повесил его на плечо.
Два «ЗИС-6» съехали в заросшую лесом ложбину.
— А я просил три, — покачал головой Сличенко. — Ну да ладно. Извини, комиссар, с собой не зову.
Капитан, не оглядываясь, пошел к дороге.
Комиссар его батареи, политрук Сергей Валентинович Лушников, орденоносец, ничего ему не сказал. И даже не попытался остановить. Сидел, прислонившись спиной к дубу, и смотрел прямо перед собой равнодушным, немигающим взглядом. Так, как могут смотреть только мертвецы.
На рукоять ножа, торчавшего прямо под орденом Красного Знамени, села бабочка.

* * *

Несколько человек из колонны все-таки выжили. Севка даже обрадовался, когда услышал шорох шагов и запаленное дыхание беглецов. Рассмотреть, сколько их, было трудно — солнце уже село, но по звукам выходило, что не меньше десятка выжили в той бойне, и получалось, что Орлов все-таки спас жизнь нескольким пленным.
— Слышишь? — спросил Севка, поднимаясь с земли и отряхиваясь. — Слышишь?
— Слышу. — Орлов стал рядом, чуть позади, и Севке послышалось, будто что-то металлически щелкнуло.
— Ты чего? — удивился Севка, услышав в голосе старшего лейтенанта нечто вроде разочарования. Или усталости. — Это же…
— Я знаю, — сказал Орлов. — Это те, кто обязан нам своим спасением. Я знаю…
— Товарищи! — Севка шагнул из-за деревьев навстречу бегущим. — Сюда, товарищи!
Послышался невнятный возглас.
Серые силуэты приблизились, и Севка смог рассмотреть лица бегущих солдат, и не было на этих лицах ни радости, ни благодарности.
— Хорошо, что вы… — Севка даже протянул зачем-то руку. Может, чтобы поздравить спасенных или ответить на дружеские рукопожатия.
Первый удар пришелся по лицу вскользь, кулак зацепил щеку и ухо. Севка механически отшатнулся, и второй удар, летевший точно в лицо, пришелся в пустоту.
— Сука! — хрипло выдохнул тот пленный, что ударил первым. — Тварь комиссарская!
Толчок в грудь — Севка упал навзничь, взмахнув руками. Удар о землю выбил из легких воздух, но Севка по инерции перекатился через спину и оказался на четвереньках. Поэтому следующий удар пришелся в бок, стало очень больно, руки подломились.
— Мать твою! — Возле Севки оказались трое, и все трое стали его бить ногами.
Удар, удар, удар…
Нападавшие торопились, мешали друг другу и все никак не могли восстановить дыхание, поэтому большинство ударов приходились либо в подставленные руки, либо в плечи-бедра.
— Да… вы… что… — пытаясь уклониться от ударов, по слогам выкрикнул Севка. — Мы же вам жизнь спасли…
— Жизнь, сука, спас! — Удар достиг ребер, боль согнула Севку вдвое. — Это ж из-за тебя… Из-за тебя…
Пахло потом, страхом и ненавистью. Земля забила рот, удары сыпались все чаще, и даже сквозь всполохи боли Севка ясно понял, что жить ему осталось всего несколько минут, что не отпустят, не пощадят его… Кобура давила в бок, Севка был вооружен, а убивали его безоружные, но ничего он не мог поделать, не мог убрать рук от лица, не мог вырваться или хотя бы встать на ноги.
— Мужики, может, живьем его? — раздался голос откуда-то сверху. — Сдадим немцам, может, они и примут во второй раз?
— Они и так примут! — зло ответил второй. — Мы другого найдем, если что, много их по лесам сейчас бегает… А этот… Эта сука мне ответит… Это ж из-за него…
— Из-за меня, — прозвучало от рощицы. — Это я стрелял в конвоиров.
Старший лейтенант Орлов произнес эту фразу спокойным, ровным голосом. Он не кричал о том, что вооружен, не требовал прекратить, не угрожал, но все внезапно замолчали, а удары прекратились.
— Еще один? — спросил хриплый голос, тот, что собирался убить Севку. — Так он не один…
— Не один, нас — трое. Я, старший лейтенант Рабоче-Крестьянской Красной армии Орлов, винтовка Мосина и пистолет тульский — «токарев». И нам всем троим не нравится, как вы ведете себя по отношению к старшему по званию.
— Старший лейтенант… — выдохнул пленный. — Не нравится…
Или он пропустил упоминание оружия, или просто не обратил на это внимания. Или то, что гад, убивший немецких конвоиров и обрекший на смерть несколько десятков человек, был всего в двух шагах, был один против десятка озверевших от страха и ненависти людей, ударило бывшим пленным в голову.
Севка увидел, как топтавшие его медленно повернулись к старшему лейтенанту, как медленно двинулись на него, охватывая полукольцом…
— Не стоит! — спокойно сказал Орлов. — Я ведь шутить не буду…
Пленные бросились на него.
Грохнул выстрел, один из пленных упал навзничь возле Севки, выдохнул ему прямо в лицо, Севка дернулся в сторону, но не смог — еще один выстрел, и второй труп упал прямо на Севку.
Выстрел-выстрел-выстрел-выстрел…
Севка столкнул с себя мертвое тело, вскочил, нашаривая кобуру.
Выстрел-выстрел… Два торопливых выстрела подряд…
— Бей! — закричал кто-то. — У него патроны кончились…
Четкий, хлюпающий удар. Крик, переходящий в хрип.
— Сука! Бей! Хрясь! Твою мать…
Севка вытащил револьвер, поднял его.
Несколько одинаковых серых фигур кружились в странном танце без музыки и ритма, звучали глухие выкрики, а под сапогами хрустела трава…
— Держи его за руки! — прорычал кто-то. — Винтовку, винтовку забери… И прикладом его…
Один из силуэтов взмахнул винтовкой.
Севка бросился вперед, в голове звучал его собственный беззвучный истошный крик, требовавший бросить все и бежать, спасаться, но что-то гораздо более сильное, чем инстинкт самосохранения, заставило Севку подбежать к тому, кто был с винтовкой, и в упор, почти приставив ствол револьвера к голове, нажать на спусковой крючок.
Спуск был тугой, рука дрогнула, и выстрел прозвучал неожиданно даже для Севки. Вспышка осветила коротко остриженный затылок и почти ослепила Севку.
— Орлов, ложись! — заорал Севка, хватая револьвер двумя руками, как в американском кино. — Ложись!
— Есть! — прозвучало в ответ, и Севка стал стрелять по теням, замершим в двух шагах от него.
Теней было всего три. Это были не люди — просто три плохо различимых в сумерках мишени, вырезанных из серого картона. И не было ничего сложного в том, чтобы всадить в каждый из них по пуле.
Раз-раз-раз…
С третьей мишенью Севка поторопился, нажал на спуск слишком рано, промазал, картонная фигура вдруг ожила и побежала прочь, к дороге.
— Не упускай! — крикнул Орлов. — Не упускай!
Севка попытался прицелиться, но не увидел мушки револьвера, было слишком темно.
Он наугад трижды выстрелил в сторону бегущего, но не попал.
Орлов вскочил и бросился за убегающим.
Севка подумал, что нужно достать из полевой сумки патроны и перезарядить револьвер. Достать патроны и перезарядить…
Снизу, из-под самых ног, послышался звук, тонкий, почти мелодичный. Стон. Кто-то из тех, в кого стрелял Севка, все еще был жив. Он стонал и пытался ползти. Или просто скреб землю, все еще не веря в то, что умер.
Орлов нагнал пленного. Севка не видел, что именно там происходило, слышал только, как кто-то пронзительно закричал. Крик прокатился по полю, взлетел к темному небу и погас.
И шевеление на земле у ног Севки тоже прекратилось.
«А сумка осталась под деревом, — отстраненно подумал Севка. — Там, возле березы». А еще Севка подумал, что только что убил человека. И не одного. Подумал и с ужасом замер, ожидая, что сейчас к горлу подступит тошнота, а чувство вины и ненависти к самому себе заполнят его сознание…
Сумка и патроны. Это было гораздо важнее, чем коротко остриженный затылок, освещенный вспышкой выстрела.
— А ты у нас герой. — Орлов подошел к Севке и хлопнул его по плечу. — Я уж думал — все…
— Что — все?
— Что тут мне и смерть пришла. Успел даже огорчиться немного… — Орлов высморкался. — Вот, нос мне, кажется, погнули… Честно — я не думал, что выживу. Неприятное, скажу тебе, чувство… Только подумать, я — и промазал трижды. Трижды — и почти в упор… А ты — молодец. Считай, что мы квиты.
— «Квиты» по-украински значит цветы, — сказал Севка. — Цветочки.
— Тоже вариант. — Орлов несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. — Ладно, нужно уходить. У тебя как с патронами?
— Пачка в сумке.
— Это хорошо. У меня еще один магазин. И все. Еще одна такая выходка с нашей стороны, и даже застрелиться будет нечем. — Орлов нагнулся, голос стал глухим. — Где тут моя винтовка? К ней у меня еще четыре обоймы…
Севка шагнул к рощице, споткнулся обо что-то мягкое и чуть не упал. Осторожно переступил через покойника.
Пока искал сумку и фуражку, Орлов собрал свое имущество.
— Слышь, Орлов, ты не можешь перезарядить мой револьвер? — попросил Севка.
— Руки дрожат? Ладно, бывает. Ты вообще неплохо держишься. Когда я своего первого убил, мне совсем плохо было.
Орлов взял у Севки «наган», выбил на ощупь из барабана гильзы, потом разорвал пачку с патронами, часть вставил в барабан, а остальные отдал Севке. Тот ссыпал их в карман галифе.
— Все, — сказал Орлов. — Нам пора. Общее направление — на северо-восток. Шагом марш.
И они пошли.
Идти было не очень удобно, земля была неровной, километра через два Севка чуть не сверзился в воронку посреди поля. То ли прилетел шальной снаряд, то ли самолет случайно сбросил бомбу, решил Севка.
Часа через полтора они добрались до леса. Идти стало еще труднее. Лес был густым, с богатым подлеском, с низкими ветками, норовившими расцарапать лицо или хотя бы сбить фуражку. Пришлось ее снять и нести в руке.
— Так. — Орлов остановился, Севка, уже давно ничего не различавший, натолкнулся на него и замер. — Так мы далеко не уйдем, как полагаешь?
— Полагаю… — сказал Севка, осторожно потрогав свежую царапину на щеке.
— Значит, привал до восхода. Располагайся.
— Где?
— Там, где стоишь, — ответил Орлов. — Падай.
Севка сел. Потом лег, под локтем хрустнула ветка.
— Смотри не напорись на сучок или корень, — посоветовал Орлов. — Как самочувствие?
— Нормально. Нет, правда, нормально, — торопливо добавил Севка, которому в молчании старшего лейтенанта померещилась ирония.
Севка хотел добавить что-то энергичное, типа «все пучком» или, там, «круто», но подумал, что фраза может оказаться непонятной для Орлова. Лучше говорить на литературном языке, без всяких там неологизмов, арготизмов и прочих новоделов.
— А чего они на нас бросились? — спросил, немного помолчав, Севка.
— Убить хотели, — ответил Орлов. — Ты что, сам не понял?
— Это я понял, но почему?
— Знаешь, товарищ младший политрук, ты меня удивляешь. Нездешний ты какой-то. Хотя, с другой стороны, ты же, как политработник, должен всех делить по классам. Вот ты по происхождению кто?
— Мама — учитель. Отец… Отец — журналист, — честно ответил Севка, надеясь, что не придется объяснять старшему лейтенанту, откуда в советском Харькове могла взяться газета «Харьковские губернские ведомости».
Можно было сказать, что отец работал ответственным секретарем в «Вечерке», но черт его знает, была эта газета до войны или нет.
— А у меня — отец военный, а мать… Мать не работала. То есть классово мы с тобой принадлежим к прослойке. Где-то между рабочим и колхозницей. И защищаем власть рабочих и крестьян. Так?
— Так.
— А рабочие и крестьяне, как мы с тобой обнаружили, не так чтобы горят желанием эту свою власть защищать. Так?
Севка промолчал.
— Да все так, — засмеялся Орлов. — Такая путаница замечательная получается, обхохочешься.
— Но ведь не все же…
— Не все. Тут ты совершенно прав. Но разве это значит, что те, кто вот там, на дороге, ждал немцев, чтобы второй раз сдаться в плен… они что, сильнее хотят жить, чем те, которые умирают в окопах? Честно умирают? В империалистическую… В империалистическую войну та же чушь была. Под конец, в революцию. Одни продолжали воевать за родину, другие призывали все бросить ради идеи… А третьи… Третьи просто решили выжить… — Голос Орлова стал задумчивым. — Вот эти третьи…
— А тебе сколько лет? — спросил Севка.
Историю он знал плохо, но то, что Первая мировая война закончилась в восемнадцатом, помнил. Если сейчас сорок первый, то получалось, что та война закончилась двадцать три года назад. И было старшему лейтенанту Орлову тогда никак не больше пяти лет.
— Мне — двадцать шесть. Я — пятнадцатого года рождения. Мне отец рассказывал. Папа. Ему пришлось повоевать и в Мировую, и в Гражданскую… Вот он рассказывал, что побеждали те, кто мог заставить желающих выжить любой ценой идти на смерть…
— Это как?
— А очень просто. Ты объясняешь такому жизнелюбу, что если он не пойдет в атаку, то ты его расстреляешь. И он прикидывает, что тут он погибнет точно. Без всяких вариантов. А там, в атаке, у него есть шанс. Пусть даже совсем крохотный, но шанс. И они шли в атаку. Те, кто за идею, и те, кто хотел остаться в живых. Человеку свойственно все упрощать. Сводить свою жизнь к простым движениям… — Где-то рядом, почти над самой головой истошно закричала птица, Орлов замолчал, прислушиваясь.
Было тихо. «Птице, наверное, приснилось что-то страшное, или она выпала из гнезда, — решил Севка. — Интересно, птицы видят сны?»
— Ладно, — сказал старший лейтенант. — Давай спать.
— Но ты не закончил.
— Про что? Про тех, которые хотели нас в благодарность убить? Что тут заканчивать? Они свели свою жизнь к очень простому действию — сдаться в плен, переложить ответственность за свою дальнейшую жизнь на немцев. Немцы ведь не погонят их в атаку. А наши — наши обязательно погонят. Вот тут и прикинь, что безопаснее. Я вообще удивляюсь, отчего еще заложников не берут…
— Каких заложников?
— Обычных, из семей воюющих. Погиб — молодец, паек и пособия для семьи. Сдался в плен — всем будет плохо. — Орлов сделал паузу. — Нет, все-таки хорошо, что я не маршал. Я бы столько народу загубил… Или спас. Ты как думаешь?
Севка не ответил.
— Ну, спи… — тихо пробормотал Орлов, завозился, устраиваясь на земле, и затих.
Даже дыхания не было слышно.
А Севке спать не хотелось. Сердце часто-часто стучало, удары его отдавались во всем теле, оседая с легким шорохом где-то в голове.
День. Прошел всего только один день. И то, что вначале показалось Севке невероятным и важным, теперь стало почти ничего не значащим, будто и не было ничего до того, как Севка очнулся посреди поля.
Кто-то когда-то сказал при Севке странную фразу, которой тот поначалу не придал особого значения, отложил по привычке в голове как странную, экзотически звучащую сентенцию, а вот сейчас…
Человеческое сознание устроено правильно, сказал кто-то. Чтобы защитить человека от безумия, мозг вначале не верит, а потом — не помнит.
Вот и Севка, наверное, утром так и не поверил в реальность всего происходящего, а теперь стал забывать то, что было раньше. Не забывать, нет, прошло слишком мало времени. Мозг услужливо завернул все, что было до этого дня, в вату, прикрыл острые углы воспоминаний, спрятал режущие грани ужаса…
И теперь мысли потихоньку стали приобретать простоту и недвусмысленность. Не понять, что произошло этим утром, а дожить, дождаться следующего. Не придумать, как все повернуть вспять, а найти способ выжить. И не до конца войны, нет, а как пережить эту ночь, как не умереть в следующий день.
Это состояние было знакомо Севке по срочной службе. Не поступив сразу после школы в университет, он сгоряча не стал прятаться от военкомата или нести военкому стандартные в таких случаях триста долларов — просто, получив осенью повестку, отправился на комиссию. От него, похоже, ждали, что он либо станет просить освобождения, либо будет настаивать на призыве. И в том, и в другом случае с него содрали бы те самые три сотни, а он просто сидел в коридоре военкомата и ждал своей судьбы.
И только попав в часть, Севка сообразил, что это на целый год, что теперь от него ничего не зависит, что теперь придется триста шестьдесят пять дней ждать, когда его отпустят, что эти проклятые триста шестьдесят пять дней придется просто вытерпеть, пропустить над собой…
И вот теперь, в ночном лесу, его снова охватывало то же самое чувство — перетерпеть. Все само собой закончится, станет понятным. Появится простое объяснение всего происходящего.
Ну, не может ничего страшного случиться с Севкой Залесским. С кем угодно, только не с ним. Его могли несколько раз убить. Но ведь не убили. Пилот не стал стрелять, мотоциклист не попал, а те, что пытались втоптать его в сухую землю, умерли.
Он сам убил нескольких из них. Убил.
У Севки перехватило дыхание, горло будто судорогой свело, выдавив слабый стон.
Он убил. Его хотели убить… Его убивали, и он убил. Его хотели убить. Его!
«Мамочка, — прошептал одними губами Севка, — за что? За что меня так? Почему меня забросило в это смертельное лето? И…»
Севка заскулил, прижимая руки к лицу.
Вспышка выстрела осветила затылок того пленного. Севка тогда не увидел, как пуля ударила в затылок, не знал, проделала она аккуратную черную дырочку в черепе или разворотила, раздробила кость.
Но сейчас Севка вспомнил запах — смесь кислого сгоревшего пороха и сладкий привкус крови. Крови.
У него тогда не было времени, чтобы осознать все происходящее, нужно было выжить, потом он просто шел за Орловым, и самым главным желанием его было не упасть, не подвернуть ногу или не напороться на сучок… А еще потом он слушал голос Орлова, не особо даже вникая в смысл того, что старший лейтенант говорил, и только сейчас, оставшись один на один с собой, осознал…
Волна озноба прокатилась по телу. Севка скорчился, подтянул ноги к животу, чтобы хоть как-то согреться. Согреться.
Тишина ночного леса, казавшаяся до этого глухой и монолитной, вдруг обрела ясность и прозрачность, распалась на тысячи звуков и отзвуков, стала гулкой и бесконечной. Где-то далеко кричала птица, что-то похрустывало вокруг, шуршало, шелестело и постукивало.
Зашевелились ветки на вершинах деревьев, ветер принес издалека собачий лай и звуки выстрелов. Очень далеких, неопасных для Севки.
Три… нет, четыре щелчка на самом пределе слышимости и какая-то торопливая, будто скомканная очередь.
Севка, успокаиваясь, со всхлипом вздохнул.
Он выживет. Он сможет. Он сильный. Он же смог пережить то, что мать и отец погибли, смог не сойти с ума, поняв, что остался на свете совсем один.
Приятели поглядывали на него с опаской и подозрением. Тот же Богдан пару раз, стараясь быть незаметным, проверял его вещи на предмет наркоты и вроде как в шутку проверял внутренние сгибы локтей. Тогда Севка не сломался.
Не сломается и сейчас.
Для начала… Для начала нужно понять, как себя вести со старшим лейтенантом Орловым.
Может, нужно сейчас, в темноте, когда Орлов спит, просто отползти в сторону, потом встать на ноги и идти-идти-идти прочь, спрятаться, а потом, заучив, наконец, свои новые фамилию и имя, прибиться к группе окруженцев, выйти к фронту… Или остаться в партизанах. Орлов — единственный, кто слышал от Севки его настоящее имя и кто может понять, что документы в кармане гимнастерки — не его.
Уйти?
И что он может в одиночку? Это Орлов, не устроив допрос поначалу, больше спрашивать не будет, откуда взялся младший политрук Залесский, а любой новый знакомый даже не по подозрению, а из чистого любопытства засыплет вопросами. И что тогда?
Нужно…
Севка открыл глаза.
Лес был серым, солнца еще не было, но уже можно было рассмотреть все вокруг в подробностях.
Орлов сидел метрах в трех, прислонившись спиной к толстому дубу, и что-то рассматривал на карте, которую разложил на коленях. Несколько раз он сделал пометки, заложил карандаш за ухо, сорвал травинку и сунул ее в рот.
Он что-то напевал, губы шевелились, но Севка не смог разобрать ни звука.
— Доброе утро, — сказал тихо Севка.
— Доброе, — согласился Орлов. — Немного голодное, но тем не менее. Мы с тобой, кстати, прошли не так чтобы очень много. Фельдмаршал Суворов был бы нами недоволен. В общей сложности выходит всего восемь километров от места нашего героического сражения… Вот там, — Орлов взял карандаш и указал перед собой, — километрах в пяти, кирпичный завод. А вот там, — карандаш указал за спину, — в восьми километрах, лесничество, потом село Яровое, и дальше, на северо-восток, через тридцать километров река и мост. И что это значит?
— Не знаю.
— А значит это, что там могут быть части героической Красной армии. Река — неплохой рубеж обороны, а мост — объект, который нужно защищать. В той стороне днем не грохотало, особо крупных населенных пунктов там нет… Так что вполне может быть, что там мы выйдем к своим. Возражений нет? — Орлов сложил карту, сунул ее в свою полевую сумку, карандаш покрутил между пальцев и тоже спрятал. — Спрашиваю, возражений нет?
— Нет. — Севка сел, попытался потянуться и застонал, почувствовав тягучую боль в левом плече и правом боку.
Расстегнул ремень, задрал гимнастерку и обнаружил на ребрах черно-лиловый синяк.
— Красиво, — оценил Орлов. — Если бы чуть сильнее — сломали бы тебе их к чертовой бабушке. И как бы мы тогда шли? Нет, не нужно было мне встревать… И грехов бы на душе было бы меньше. А ведь могли нас и вообще… того…
Севка встал, одернул гимнастерку и, отвернувшись к дереву, расстегнул ширинку.
— Тоже правильно. — Орлов вскочил на ноги, сделал несколько взмахов руками. — Физическая подготовка, товарищ младший политрук, штука не менее важная, чем подготовка политическая. В здоровом теле, как говорится, здоровый дух…
— А ты не знаешь, Данила, что на самом деле эта фраза у греков звучала по-другому? — Севка оправился, застегнулся и стал подгонять ремень с портупеей. — Древний грек говорил, что теперь нам остается надеяться, что в здоровом теле появится и здоровый дух. С иронией говорил, между прочим.
— Серьезно? — Орлов присел, выставив руки перед собой, встал. Снова присел. Встал. — А так хорошо звучит! Ну, не знаю, не знаю. Лично мне хорошая физическая форма никогда не мешала. Вот и вчера…
— Уходим? — спросил Севка.
— А почему и нет? — Орлов выпрямился, решительным движением обеих рук заправил гимнастерку, повернувшись к Севке лицом.
Значит, вот так это делается. Севка торопливо поправил свою гимнастерку и даже успел порадоваться, что вчера его гнали немецкие мотоциклисты и Орлов, наверное, списал странный внешний вид младшего политрука на суету и неразбериху.
А потом Севка спохватился:
— Слушай, Данила, а как ты на местности сориентировался? Ни черта же не видно. Даже солнце еще не взошло…
— А я, пока ты спал, залез на вершину дерева и осмотрелся. Трубы кирпичного завода — единственные трубы на всю округу, если верить карте. Ну а восток горит зарею новой, тут не спутаешь. Так что все точно, можно идти. Со мной не заблудишься.
И они пошли.
Теперь, когда все было видно, идти стало легко, подлесок не казался таким густым, а ветки не так чтобы очень злобно бросались в лицо. Получалась почти прогулка.
Через пару километров они наткнулись на ручей, и Орлов приказал умыться. Нечего выглядеть парой бандитов. Они, сказал Орлов, старший лейтенант и младший политрук, а не черт-те что!
Еще через час Орлов вдруг резко остановился.
— Слышь, Залесский. — Старший лейтенант сел на пенек и сорвал дежурную травинку. — Давай договоримся…
— О чем?
Севка наклонился, упершись руками в свои колени. Не так много они прошли, но Орлов задал высокий темп, и Севка немного запыхался.
— Если мы вдруг наткнемся на наших… на окруженцев. — Орлов пожевал травинку. — Может возникнуть недоразумение.
— Какое?
— Ну… Нас могут просто поставить в строй, например. Это ты такой покладистый, а какой-нибудь военинженер третьего сорта… то бишь ранга, окрыленный возможностью покомандовать личным составом, может и не согласиться с моим маршрутом движения. И что тогда?
— Не знаю, — честно ответил Севка, которому такие мысли, естественно, в голову не приходили. — Попытаемся убедить…
— Угу, — кивнул Орлов. — Ты мало сталкивался с военинженерами всех сортов. Хуже их только военврачи. Как начнет орать и оружием размахивать…
— И что ты предлагаешь?
— Значит, делаем так: при встрече с любой группой ты молчишь. Представился, если нужно, старшему по званию, и молчишь. А говорить буду я.
— А какая разница?
— В общем, небольшая. Но я смогу внятно наплести, что мы выполняем особое задание. Я из штаба фронта, между прочим, а не из какой-то там дивизионной газеты. Уловил разницу?
— Уловил.
— Значит, помнишь — мы из штаба фронта, я — главный, а ты в переговоры с кем бы то ни было вступать не имеешь права. Есть возражения? За? Против? Воздержались? Принято единогласно. — Орлов встал с пенька. — Шагом марш.
Через десять минут их окликнули.
— Стой! — прозвучало из-за дерева.
— Стою, — бодро ответил Орлов, разводя руки в стороны.
— Руки вверх! — Теперь команда прозвучала сзади, Севка искоса оглянулся и увидел штык, торчавший из куста.
— Уже поднимаем. — Орлов поднял руки над головой, словно делал зарядку. — Так хорошо?
— Пистолеты.
— Ты бы хоть появился, — не опуская рук, сказал Орлов. — А если ты не часовой Рабоче-Крестьянской Красной армии, а проклятый фашист? А я совсем разоружусь перед тобой?
— Стрелять буду, — чуть менее решительным голосом предупредил голос из-за дерева.
— То есть, выставляя тебя на пост в тылу противника, твой командир не предупредил тебя строго-настрого, чтобы ты не стрелял без особой, даже крайней необходимости? — изумление в голосе Орлова прозвучало настолько искренне, что даже Севка, потянувшийся было к кобуре, замер. — Ты бы, товарищ боец, думал, прежде чем угрожать старшему лейтенанту. В крайнем случае, я бы тебе посоветовал смело действовать штыком и прикладом. Заколоть меня, например. А товарищу младшему политруку хватило бы и прикладом по голове.
Залегла тягостная пауза.
Птица вылетела из-за дерева и, пролетев перед самым лицом Севки, скрылась в лесу. На щеку село какое-то насекомое, поползло к глазу. Стало щекотно, но руку Севка опускать не стал.
— Так что будем делать? — поинтересовался Орлов. — Убивать будешь или поведешь к командиру?
— Стоять, не двигаться, — решился наконец тот часовой, что был впереди. — Калиниченко, бегом к капитану.
Сзади послышалось шуршание и хруст веток.
— Может, я еще и руки опущу? — спросил Орлов.
— Стоять!
— Ну, хоть за голову, — жалобно попросил Орлов. — Думаешь, легко вот так держать руки? Положу руки на затылок, и политрук — тоже. Он молчит, но ведь и у него уже мышцы затекли.
— Ладно, — подумав, разрешил часовой. — На затылок…
— Я еще и сесть могу, чтобы ты совсем не волновался. Вот винтовочку ногой подальше отпихну… — Орлов поддел ногой приклад винтовки и отбросил оружие в сторону, как палку. Мы сядем?
— Садитесь, — голос часового стал не таким напряженным и враждебным, как пять минут назад.
— Садись, Залесский, — приказал Орлов и сел на землю.
Севка сел рядом.
Минут через пятнадцать на поляну вышел капитан.
Петлицы Севка не рассмотрел, но тот представился, вскинув руку к пилотке.
— Капитан Фролов. Кто такие?
— Я могу опустить руки? — спросил Орлов.
— Да, можете.
Орлов и Севка встали.
Старший лейтенант откозырял четко, словно на параде:
— Старший лейтенант Орлов и младший политрук Залесский. Выполняем особое задание штаба фронта.
— Документы, — потребовал капитан.
Орлов шагнул к нему, на ходу доставая из кармана документы. Протянул и, когда капитан их взял, сделал шаг назад.
Капитан внимательно рассмотрел удостоверение, перелистнул несколько страниц.
— Младший политрук. — Капитан посмотрел на Севку.
— Младший политрук со мной, — с нажимом произнес Орлов. — Ко мне вопросы есть?
Капитан задумчиво посмотрел на старшего лейтенанта, и это было хорошо — Севка почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, жаром полыхнули щеки. Вот сейчас этот суровый офицер заметит, как покраснел младший политрук, все поймет… Или подумает, что все понял, отскочит за дерево и скомандует… И первая пуля ударит как раз покрасневшему младшему политруку между лопаток.
— Я должен проверить документы, — сказал капитан твердо.
— Вы вообще не должны нас видеть, — сказал Орлов. — Если честно, то я должен был бы вас пристрелить в целях сохранения тайны. Но вы мне симпатичны. Не верите? Давайте тогда вместе с вами доберемся до линии фронта, там до штаба армии, и вы объясните начальнику Особого отдела полковнику Медянину, отчего это сорвали выполнение важного задания. Или давайте стреляйте.
Капитан с сомнением посмотрел на Орлова, перевел взгляд на Севку.
— Ладно, следуйте в том направлении, — капитан указал за спину. — Бежать не советую.
— Документы верните, — усмехнулся Орлов. — И там у меня винтовочка в траве лежит, вы уж распорядитесь на ее счет. Мне за нее отчитываться в штабе.
Капитан отдал ему удостоверение и, пропустив мимо себя и старшего лейтенанта, и Севку, пошел следом.
Справа и слева вынырнули два красноармейца с винтовками наперевес. Штыки покачивались в метре от Севки.
Идти пришлось недалеко. Лагерь оказался всего метрах в двухстах от того места, где их остановили.
Часовой молча пропустил капитана и задержанных.
Под деревьями стояли две телеги, распряженные лошади фыркали время от времени, люди спали на земле. Человек пятьдесят, прикинул на глаз Севка.
— Стойте здесь, — вполголоса приказал капитан и отошел в сторону, за телеги.
— До роты, — сказал Орлов Севке. — Но не рота. Капитан — пехотинец, младший сержант справа — артиллерист. Вон тот, что спит под березой, сапер… Сборная группа.
— За мной, — приказал вернувшийся капитан.
— Я один пойду, товарищ капитан. А младшего политрука, если не трудно, отведите куда-нибудь в сторонку, чтобы он не маячил. Не нужно, чтобы его видели в лицо. — Орлов незаметно подмигнул Севке.
Капитан с сомнением посмотрел на Орлова.
— Ну, он же никуда не денется, товарищ капитан! — улыбнулся старший лейтенант. — Постоит, подождет. Если ваш командир мне не поверит, то вы всегда сможете восстановить статус-кво. Не так?
— Ладно, — кивнул капитан и оглянулся на невысокого крепыша с тремя треугольниками в петлицах. — Вы, Малышев, проведите товарища младшего политрука к оврагу. И там побудьте.
— Есть, — ответил крепыш. — Пойдемте, товарищ младший политрук.
Винтовку с примкнутым штыком он повесил на плечо, но близко не подходил, держался в двух шагах сзади, пока они шли к оврагу, и, разрешив Севке сесть, сам остался стоять в паре шагов, держась так, чтобы видеть руки и кобуру младшего политрука.
Интересно, подумал Севка, что сейчас плетет старший лейтенант? Какое такое задание придумал для себя, да еще такое важное и странное, что документы младшего политрука даже смотреть нельзя. Ну, не диверсантом же немецким его представил, в самом деле. Может, советским? Типа, ведет особого разведчика в тыл к врагу…
«Ага, — мысленно сыронизировал Севка. — Младшего политрука в форме со звездами к немцам в тыл. Так наверняка незаметнее. И двигались они, между прочим, из немецкого тыла. Фигня получается, если хотите знать мое мнение», — подумал Севка.
Но никого мнение Севки, похоже, не интересовало.
— У вас папироски не найдется? — спросил вдруг крепыш.
— А? — переспросил Севка. — Нет, не курю. Извините.
— Совсем без табачка хреново, товарищ младший политрук. Уши пухнут, хоть плач! И патроны есть, и еда, а без курева — никакого удовольствия от боевых действий.
— Да уж какое тут удовольствие, — кивнул Севка сочувственно. — Я второй день на голодный желудок…
— Так чего ж вы не сказали? — Крепыш достал из нагрудного кармана сухарь, отряхнул с него что-то и протянул Севке. — И знаю, что по уставу с собой жратву брать не положено, а ничего не могу поделать. А вы угощайтесь, товарищ младший политрук.
Поначалу товарищ младший политрук честно собирался оставить половину сухаря товарищу старшему лейтенанту. Вцепившись зубами в край пахнущего табаком ржаного сухаря, Севка почти целую минуту старался не увлечься и остановиться на невидимой линии, разделявшей сухарь пополам.
А потом почти случайно сгрыз сухарь целиком. И лишь после этого в душе Севки шевельнулось что-то вроде угрызения совести. Шевельнулось, если честно, слабенько, почти незаметно.
В конце концов, там и одному было нечего грызть.
Севка слизнул с ладони приставшую крошку и оглянулся. Крепыш участливо и даже с сочувствием смотрел на него.
— Спасибо, — сказал Севка. — Товарищ…
— Так Малышев, старший сержант Иван Петрович Малышев.
— Спасибо, товарищ Малышев. — Севка вздохнул. — Неприятное получилось зрелище, наверное…
— Это как вы сухарь употребляли? Нормальное зрелище. Я уже второй раз в окружении. Первый раз от самой, считай, границы шел. Две недели. Кору жрал, траву. Лошадь на вторую неделю нашли убитую, с душком уже, так и ее схарчили. Вот там было зрелище это… неаппетитное. — Старший сержант присел на корточки, опершись на винтовку. — А только я вам скажу — ничего вкуснее той мертвечины я не ел. Ни до, ни, ясное дело, после. И знаете, товарищ младший политрук, до сих пор жалею… Вот понимаю, что сволочь я, что нельзя так, а жалею, что поделили мы остатки лошади на всех пятьдесят бойцов и командиров. По сколько там вышло на брата… Слезы одни. А через полчаса после обеда мы попали под минометный обстрел. И половина, считай, наших там осталась. Это ж на сколько больше я мог съесть мяса, если бы нас минометами накрыло не после лошади, а до нее…
Старший сержант сплюнул и укоризненно покачал головой.
— Странное человек животное, товарищ младший политрук, волк дикий и то понятнее, чем обыкновенный человек. И как я могу про других мнение иметь, коли я и о себе ничего толком не знаю? — Старший сержант оглянулся через плечо и встал. — Пришли к нам, товарищ младший политрук.
— Как тут у тебя дела, Залесский? — в полный голос спросил Орлов. — Все в порядке?
— Нормально. — Севка встал с земли, отряхнулся. — А у тебя что?
— А все у меня. В смысле, у нас с тобой все нормально. Очень даже хорошо у нас с тобой. Товарищ полковник все внимательно выслушал, вошел в наше положение и отпустил с миром. Вот, товарищ капитан вызвался тебя освободить из-под охраны… Правда, товарищ капитан?
Капитан Орлову не ответил, что-то негромко скомандовал Малышеву.
— Значит, до свидания, товарищ младший политрук! — сказал Малышев. — Может, свидимся еще…
Севка протянул руку, старший сержант пожал ее. Рукопожатие у старшего сержанта оказалось крепким и шершавым — ладонь была покрыта мозолями.
— Еще раз спасибо, — сказал Севка.
Капитан молча козырнул и ушел. Старший сержант помахал рукой и рысцой побежал вперед.
— Вот такие дела… — протянул Орлов, глянув на свои наручные часы. — Идти нам нужно, Сева. Шире, так сказать, шаг.
И они пошли вдоль оврага на восток. На спине Орлова теперь болталась не только винтовка, но и вещмешок.
Севка спросил, как оно все получилось, Орлов рассказал.
Вышло, что наскочили они на остатки штаба стрелковой дивизии во главе с командиром. Всего до полутора сотен штыков, правда, треть — писаря, водители, почтальоны с поварами, треть — молодняк, влившийся в дивизию только с неделю назад, а из тех, кто мог реально считаться полноценным бойцом, каждый третий был легко ранен.
Хорошо еще, что тяжелых не было в группе.
Полковник планировал рвать вдоль шоссе исходя из того, что так короче, Орлов спорить не стал, уловив в серых глазах полковника упрямый стальной блеск.
— Он как сквозь прицел на меня глядел. Того и гляди, нажмет на спуск. Я с ним разговариваю, а сам понимаю, что все, путешествие закончилось. Он меня поставит взводным к трем бойцам и сержанту, а тебя назначит от щедрот своих политруком роты из пятнадцати человек. И разрешит героически умереть, поднимая людей в атаку на пулемет, который легко можно было просто обойти.
— Он что — дурак?
— Отчего сразу дурак? Он не дурак, он испуганный. Его как в тридцать седьмом напугали, так до сих пор в себя прийти не может. И ведь больше не грозит ему расстрел, а все равно он с оглядкой думает, чтобы его ни на секунду, ни на мгновение не заподозрили в трусости или слабости. Я чистку застал взводным. — Орлов остановился, глянул на небо, на часы и свернул влево, прочь от оврага. — Если бы мне чуть меньше совести и чуть больше большевистской принципиальности, уже б, наверное, батальоном командовал. А то и полком. Или бы уже в расход пошел — либо от немцев, либо от своих. Командира роты, видишь ли, трудно обвинить в халатной подготовке к войне… Согласен?
— Не знаю, — ответил Севка. — Может, ты и прав…
— Я точно прав, товарищ младший политрук. Ты даже себе и не представляешь, насколько я прав. А ну, стой. — Орлов подошел к дереву и поманил Севку. — Ничего не слышишь?
Севка прислушался. Ничего.
То есть вдалеке снова начало рокотать, тяжко перекатывались за лесом каменные глыбы, но мозг уже отнес этот отдаленный шум к неопасному, и нужно было специально настроиться, чтобы его услышать.
— Ничего, — сказал Севка.
— Да нет же, слушай! — Орлов поднял палец, словно целясь в небо.
Еле слышное гудение. Подвывающее, какое-то неторопливое.
— Не двигайся! — приказал старший лейтенант. — А ведь я хотел сказать полковнику, чтобы они костры не жгли. Как раз ведь собрались завтракать… Твою мать!
Низко, почти над самыми деревьями, промелькнул темный распластанный силуэт. Севка успел разглядеть кресты на фюзеляже, отблеск солнца на кабине.
— Не повезло ребятам с командиром… — пробормотал Орлов. — Он сейчас сыпанет осколочных…
Загремели взрывы, один за другим, облака дыма, земля, обломки стволов взлетели к небу, будто какие-то страшные, уродливые деревья успевали вырасти, раскинуть ветки и рассыпаться в пыль за секунду, отведенную для их жизни взбесившимся лесом.
— Давай быстрее! — Старший лейтенант озабоченно посмотрел на часы. — Немцы сейчас могут сюда и пехоту двинуть, посмотреть, что получилось у летчиков. А до села тут недалеко.
Они пробежали еще с полкилометра, когда Орлов вдруг присел возле небольшого овражка и, сняв фуражку, заглянул в него.
— Что там? — спросил Севка.
— Ничего не видишь?
Севка присмотрелся: мелкий овраг, почти канава, уходящий в лес из-под самого корня узловатого, в три обхвата, дуба. Овражек был не больше метра в глубину, порос травой и низкой крапивой.
— Крапиву вижу.
— Это хорошо, это значит, я глазастый, а ты — нет. — Орлов подошел к дубу, осторожно посмотрел под его корни. — Точно, а так сразу и не скажешь… Иди сюда…
Севка подошел, заглянул туда, куда указывал Орлов. Овраг действительно начинался у дуба, только шел он значительно глубже под корни, образуя с ними что-то вроде пещерки.
— А посмотри-ка ты по сторонам, Сева. — Орлов сунул Севке в руку винтовку, положил вещмешок на землю, а сам, осторожно ставя ноги на выступающие корни, подошел к краю, опустился на колени и щучкой скользнул под дерево.
Неподалеку ударил пулемет. Севка прислушался, пытаясь определить направление. Пулемет бил длинными очередями с той стороны, где осталась группа окруженцев. Бил, бил, бил…
Нестройно трещали винтовочные выстрелы, несколько раз глухо рвануло, и снова ударил пулемет. К нему присоединился еще один, потом еще… Бой развернулся нешуточный, и Севке показалось, что грохот приближается, становится громче…
— Давай винтовку и «сидор»… — Из-под земли у самых корней дуба высунулась рука Орлова. — И сам сюда лезь, только смотри, не наследи и траву не мни. По корням, потом на живот…
В яме было сыро и темно. Севка упал на живот, не удержался и ткнулся в остро пахнущую землю лицом.
— Тут, думаю, отсидимся, — сказал Орлов. — Если ты не наследил…
— Я осторожно…
— И если у них не будет собак. Хотя какие собаки у наступающих частей в прифронтовой полосе?
— А чего немцы вообще в лес полезли? — Глаза Севки начали потихоньку привыкать к сумраку, он стал различать лицо Орлова, тонкие корни, свисавшие сверху, смог рассмотреть пещерку — углубление в земле два на полтора, высотой не больше метра, сужающееся к выходу в сторону оврага.
— Мало ли чего немцы в лес полезли? Может, у них задача построить тут аэродром? Или тут у них проходит важная линия связи. Генерал немецкий проснулся с утра, решил погонять личный состав по поводу своего плохого настроения. А тут — повара моего знакомого полковника костры зажгли, да не додумались их прикрыть… Или штаб дивизии немцы специально искали — черт их, немцев, знает… И если бы я не соврал, то сейчас бы нас накрыли с воздуха, а потом…
Рвануло где-то неподалеку, на голову Севки посыпалась земля.
— Так… Бой докатился сюда… — Орлов расстегнул кобуру, передернул затвор и навел пистолет на выход. — Ты бы тоже свой револьвер приготовил, что ли…
Севка торопливо достал оружие.
— Да ты не суетись, — тихо сказал Орлов. — Дай сюда «наган», двоим нам не развернуться, только мешать друг другу…
Сухо, с истерикой в звуке закричал рядом автомат.
— Немец, — прошептал Орлов. — Стоит, сука, над самым оврагом и лупит…
Ударила еще очередь, и пули застучали по земле на дне оврага.
Севка толкнул Орлова в плечо и протянул свой револьвер рукоятью вперед.
— Шнур сними, дурила, — сквозь зубы процедил Орлов, не отрывая взгляда от входа. — Он овраг проверяет. Лишь бы гранату не бросил…
Прогремело несколько выстрелов одновременно.
— Вот это трехлинейки… Значит, немцу сейчас будет не до нас. Немец погонится за бойцами Красной армии… Побежал…
Старший лейтенант шумно выдохнул и опустил оружие.
— Вот, держи. — Севка наконец отцепил от рукояти револьвера шнур и отдал его Орлову.
— Ага, хорошо… — Орлов прислонился плечом к стене пещеры. — Если бой продлится еще минут двадцать, то немцы сюда не вернутся.
— Может, нужно было вмешаться? — спросил Севка.
Ну не мог он не спросить, понимал, что толку от него в бою не было бы никакого, но ему очень важно было услышать это от Орлова, более старшего, опытного и, самое главное, местного. Из этого времени, обладающего знаниями и подчиняющегося логике этого времени и места. Очень не хотелось чувствовать себя трусом. И крутились перед мысленным взором картинки из сотен просмотренных фильмов, в которых вмешательство одного человека меняло судьбу боя, спасало положение и вообще…
— Может, и нужно, — негромко ответил Орлов. — Секунд на тридцать продолжили бы развлечение для господ немцев. Значит, вначале мы выскочили бы из-под земли, я расстрелял бы по-быстрому восемь патронов из «ТТ», ты — семь из «нагана», немцы дрогнули бы под таким ливнем пуль, потом врезали бы нам в ответ, и мы если бы не погибли на месте, то бросились бы бежать, спасая жизнь и прикидывая, где можно затаиться, чтобы не подохнуть случайно… что мы сейчас и делаем. Вообще, мы с тобой и так молодцы и вносим посильный вклад. Вчера мы уничтожили трех немцев и с десяток трусов и предателей. Если бы каждый боец и командир Красной армии совершил такой, в общем-то, пустяковый поступок, война бы уже закончилась…
— Наверное, — прошептал Севка. — Не знаю…
— Многого ты не знаешь, младший политрук! — засмеялся старший лейтенант. — Но ничего, держись меня — все будет нормально.
Севка лег на спину и закрыл глаза.
Выстрелов больше не было слышно, тишина была полная, голову словно набили ватой. Севке захотелось закричать, чтобы убедиться, что это действительно так тихо вокруг, а не он оглох.
— А что ты сказал полковнику, чтобы он нас отпустил? — спросил Севка просто для того, чтобы услышать свой голос.
— Сказал, что вывожу из окружения младшего политрука, сына одного из заместителей наркома обороны. И что не нужно, чтобы кто-то из бойцов видел его… то есть твое лицо. Черт с ним, с замнаркомовским сынком, если бы он погиб, товарищ полковник, а если в плен попадет? Вы себе можете представить, что немцы по этому поводу раструбят через газеты и по радио? Я полковника спросил, он задумался… тяжело так задумался, я уж испугался, что он предложит тебя просто пустить в расход, чтобы избежать мирового конфуза. Но полковник не зря был испуган тридцать седьмым. Отпустил и даже снабдил патронами, гранатами, харчами и водой. Ты, кстати, есть не хочешь?
— Не знаю… — ответил Севка.
В голове звенело.
— Может, выглянуть? — предложил Севка. — Посмотреть, где немцы…
— Зачем? А если они сидят рядом? Или раненый тут лежит и ждет, когда его свои подберут. А тут мы, как чертики из-под земли. Сиди уж, не дергайся. Дождемся ночи, а потом… Так ты есть хочешь? Я бы не отказался. — Орлов положил пистолет и револьвер на колени, развязал мешок и достал из него кирпичик хлеба. — Черствый, но есть можно. Еще кусок сала, луковица. Есть банка тушенки, но ее, пожалуй, оставим на завтра. Если тебе не трудно, сооруди по бутерброду…
— А нож?
— Нож. — Старший лейтенант вытащил из-за голенища нож и протянул его через плечо Севке. — Ты его об землю почисти, я вчера сразу не вытер от крови.
Севка взял нож, осторожно провел пальцами по лезвию.
— Давай-давай, — подбодрил его Орлов. — Желудок не казенный, кушать просит.
Севка несколько раз вогнал клинок в землю, потом вытер его о подол гимнастерки. Раз, другой.
— Ты там не особо старайся, — посоветовал Орлов. — Глаза не видят, сердце не болит. На «сидоре» режь. И достань из него флягу с водой — в горле пересохло.
Севка отдал флягу, осторожно, чтобы не выронить буханку, отрезал два куска. Развернул газетный пакет, отрезал по ломтику сала, положил на хлеб. Покрутил луковицу в руках.
— А лук?
— Что лук? Разрежь пополам. — Орлов отхлебнул из фляги, завинтил крышку. — Жаль, что не водка. Сейчас бы нервы поддержать было бы неплохо…
— Тебе горбушку?
— Мне, как старшему по званию и добытчику, горбушку. Лук разрежь.
Резкий запах лука заполнил пещерку, впился в глаза Севке.
— Хорошая штука, сало, да с лучком… — Орлов с хрустом откусил от своей половинки луковицы. — Хорошо. Ты ешь быстрее, нам еще одно дело решить нужно…
Расправившись с бутербродом, Севка сложил оставшиеся продукты в вещмешок. Запил еду водой из фляги и почувствовал себя почти сытым. И спокойным.
Это здорово, что судьба свела его с Орловым. Без него все могло уже закончиться. Лежал бы Севка Залесский где-нибудь в поле…
«А эта жизнерадостная мысль приходит в голову все чаще и чаще, как к себе домой, — подумал Севка. — Нужно с этим что-то делать. Думать нужно позитивно. Не мог погибнуть, а выжил. Выжил. И спасибо Даниле Орлову».
— Сева, а ну послушай, — тихо позвал Орлов.
— Что? — обмер Севка. — Немцы?
— Не пойму… — прошептал Орлов. — Ты послушай…
— Ничего… — сказал Севка после минуты молчания. — Тихо.
— Ты ближе сюда наклонись… Вроде как говорят… Не пойму — наши или немцы.
Севка повернулся головой к выходу, отодвинул в сторону вещмешок и на четвереньках подполз почти к самому выходу. Прислушался.
— Тихо все… — Севка хотел повернуться к Орлову, но не успел — что-то захлестнуло ему горло.
Севка захрипел, рванулся в сторону, но петля не ослабла. Махнув рукой наугад, Севка, кажется, попал Орлову по лицу.
Упав на бок, Севка попытался оттянуть кожаный ремешок, но пальцы не смогли залезть под него, ремешок врезался в кожу.
Севка пытался вырваться, пытался ударить Орлова, ему казалось, что борьба длится бесконечно долго, но на самом деле все закончилось через полминуты.
Темнота отделилась от стен пещеры, закружилась стремительным водоворотом перед глазами, затопила пещерку и, словно вода, хлынула Севке в мозг.
Еще через секунду, как показалось Севке, он открыл глаза.
Живой. И даже может дышать. Горло горит, легкие горят, перед глазами танцуют ярко-белые точки.
— Попытаешься кричать, — прозвучало над головой, — зарежу.
Севка хотел что-то ответить, но не смог — горло отказалось ему служить. Получился только хрип.
— Попей водички, — сказал Орлов, и горлышко фляги оказалось возле Севкиных губ.
Вода тонкой струйкой потекла в рот, несколько капель попали на подбородок и медленно стекли вниз, к горлу.
— Ты что… — выдавил из себя Севка, — с ума… с ума сошел?..
— Думаю, что нет. — Орлов завинтил флягу и положил ее на землю. — Думаю, что я нормальный. А ты, как я полагаю, рассчитывал нарваться на идиотов? На восточных варваров? На диких скифов?
— Ты о чем?
— О тебе, Сева, о тебе… Я давно хотел у тебя спросить: ты на самом деле младший политрук Красной армии?
— Да, — быстро ответил Севка.
Он даже подумать толком не успел, ответ вырвался сразу, без подготовки.
— Ага… — удовлетворенно протянул Орлов. — То есть я ошибся?
Севка попытался пошевелить руками или ногами, но и ноги, и руки были связаны.
— Ты ошибся, — сказал Севка.
— И ты можешь поклясться, что ты — офицер Красной армии? — Орлов подвинулся в глубь пещеры, чтобы видеть лицо Севки. — Скажи — да, я офицер Красной армии.
— Я офицер Красной армии, — как можно тверже выговорил Севка. — Я — офицер!
— Даже и не смешно, — с некоторым разочарованием проговорил Орлов. — Вот я тебя слушаю и все равно ничего не могу понять… Вот хоть убей — не понимаю. С одной стороны, вроде все нормально. И в бою ты не обгадился, и реагировал на пленных, скажем, поначалу правильно, по-комиссарски… Чуть в атаку не бросился, меня на глупость подбил… И жизнь мне спас. Мог просто сбежать, а нет — стрельбу открыл, троих убил. Вроде свой.
— Я свой, — как можно проникновеннее произнес Севка. — Свой.
— Ну да, офицер Красной армии, — кивнул Орлов. — Младший политрук. В газете работаешь дивизионной. Газета, кстати, как называлась?
Севка набрал воздух в легкие… Закрыл глаза. В кузове лежали газеты… Вверху листа была надпись.
— «За Родину!» — сказал Севка.
— «За Родину!» — повторил эхом Орлов. — Предположим. А дивизия какая?
— Я… Это… — Воздух комком застрял в горле у Севки. — Номер…
— Не помнишь… — протянул Орлов. — Странно выходит… Очень странно. Надо было мне у тебя все сразу выяснить, только как-то неловко допрашивать парня, которого только что спас. Некрасиво. А потом, когда сообразил, сразу и не поверил. Не складывается все до купы. Я ж при тебе вел разговоры, за которые любой, самый неопытный политработник на меня уже бы «наган» навел. Анекдот про троцкистов…
— Какие троцкисты… ты же мне жизнь спас. — Севка лихорадочно пытался сообразить, что придумать, как объяснить Орлову свое поведение. — Ну, мало ли, что ты мог говорить. Свои ведь.
— Офицеры, — подсказал Орлов.
За последние десять минут это, похоже, стало его самым любимым словом. Офицеры. Ну да, офицеры…
— То есть ты даже сейчас не понял, что несешь. — Голос Орлова стал грустным. — Какие, к хренам собачьим, в Рабоче-Крестьянской Красной армии могут быть офицеры? Командиры, твою мать! Красные командиры! Офицеры у немцев и у белых были. Понял? У немцев и у белых.
Теперь Орлов кричал, не боясь, что кто-то услышит его голос.
— Ты из немцев? Тогда получается, что тебя забросили к нам в тыл без подготовки. Язык, значит, выучили почти чисто…
— Почти? — удивился Севка.
— Акцентик у тебя легкий, Сева. Ты уж извини, но с буквой «ща» у тебя проблемы.
— А я с Украины. Из Харькова я…
— Может быть… Может быть… Значит, для немецкого диверсанта ты, во-первых, ведешь себя странно, а во-вторых, не знаешь элементарных вещей. Я был о немцах куда лучшего мнения. Значит, можем предположить, что ты не немец.
— Ну не немец я! — выкрикнул Севка. — Всеволод Александрович Залесский!
— Офицер Красной армии…
— Офицер… — Севка задохнулся и замолчал.
— Ты не немец, понятно. Может, белый? Для того чтобы помнить время до революции, ты слишком молодой. Агент из эмигрантов — там наверняка тебя подготовили бы получше. И офицеров поминать запретили бы строго-настрого. Но и нашим, советским человеком ты тоже быть не можешь. Каждый октябренок и пионер знает, что у нас в армии бойцы и командиры… И все разбираются в званиях. А ты… Быстро сообщи мне, какие знаки различия у майора Красной армии? Быстро, не задумываясь!
— Ромб! — выпалил Севка и по выражению лица Орлова понял, что промазал. — Этот… как его… прямоугольник… шпала.
— Не позорься, Залесский, — вздохнул Орлов. — Что прикажешь мне думать? И что прикажешь делать? Я тебя поначалу хотел вывести к нашим и сдать в Особый отдел. Все рассказать и отдать. Пусть они сами разбираются. Может, в Москву тебя отправили бы. Не мое дело. Знаю только, что с тобой что-то не так…
— А если я просто сумасшедший? — вскинулся Севка и скрипнул зубами, осознав, что совершил очередную ошибку.
Ему бы затянуть какую-нибудь песню. Современную ему, совершенно идиотскую по меркам этого времени. Какие-нибудь «муси-пуси» прекрасно подошли бы. Ни один чокнутый не станет орать, что он сумасшедший.
— Я тебя и к полковнику не пустил, чтобы ты не ляпнул что-то такое, веселое… Думал, получится. А вместо этого… не повезло тебе, Сева! Лес сейчас полон немцев, я тебя не удержу, если что. Черт тебя знает, как ты поведешь себя, увидев немцев вблизи… А если ты не агент немцев, а, скажем, марсианин… И попадешься к ним, передашь им важные сведения?
— Глупость.
— Глупость, — согласился Орлов. — Но у меня нет других вариантов. Возиться с тобой, рискуя сыграть на руку врагу? Нет, извини. Я не могу рисковать. Все и так слишком плохо, чтобы еще и… Извини.
Орлов протянул руку к петле, сделанной из кожаного ремешка от пистолета. Потянул.
Петля стала затягиваться.
— Не нужно, — прохрипел Севка.
Орлов закрыл глаза, но продолжал тянуть за конец ремешка.
— Я… пожалуйста… я… не могу… ты не поверишь… — задыхаясь, простонал Севка.
— А ты попробуй, сделай одолжение, — попросил Орлов. — Я и сам не хочу тебя душить. Серьезно тебя прошу — отговори меня. Если ты немец… если агент — извини, все равно я тебя убью. Или нет, если ты докажешь, что есть смысл рисковать и тащить тебя через линию фронта…
— Я не немец, — сказал Севка, почувствовав, что петля ослабла. — Я — Всеволод Александрович Залесский, мне двадцать два года, и я не младший политрук Красной армии. Потому что родился я в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году в Харькове…
Петля резко напряглась, Севка дернулся, захрипел, тело выгнулось дугой…
— Дурак, — выдохнул Орлов, отпуская петлю. — Я же тебя на самом деле придушу… От твоей честности зависит твоя жизнь, а ты несешь…
— Я, Всеволод Александрович Залесский, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, родился в Харькове. Отец — Александр Кириллович Залесский, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, коммунист. Мать…
Севка снова захрипел, перед глазами поплыли радужные пятна.
— Я студент третьего курса филологического факультета Национального университета имени Каразина… Я…
— Харьковский университет имени Горького, — сказал Орлов.
— Был Горького… А сейчас — Каразина. Каразина.
— Харьков немцы еще не взяли, так что переименовать не могли… — пробормотал Орлов, петлю тем не менее ослабив. — Кто такой Каразин?
— Основатель университета. Переименовали в… — Севка задумался.
Он не помнил, когда переименовали. Помнил, что после девяносто первого, но когда…
— Уже лет двадцать, как переименовали…
Орлов засмеялся. Потом закашлялся и замолчал.
— Я не вру…
— Двадцать лет назад — это в двадцать первом году. Чушь. Ты снова путаешь, Сева. Я сам чуть не поехал поступать в Харьковский университет. И он носил имя Горького. Такие дела. Может, ты и впрямь двинулся умом… Может, контузия была?
Наверное, нужно было согласиться, но Севка уже не мог остановиться. Его словно прорвало. Он говорил и говорил, захлебываясь, рассказывал о себе, об отце и матери, о том, как погибли они в автомобильной катастрофе…
— А ты ведь и сам веришь в то, что говоришь, — тихо-тихо произнес Орлов.
— Я говорю правду. Правду! — Севка чуть не стал говорить о развале Союза, но в последнюю секунду заставил себя заткнуться. — Не веришь — можешь меня убить. Хоть задушить, хоть зарезать. Но я сам не знаю, как попал сюда. Я пришел в себя только вчера утром, на поле. Голый. И…
Севка подробно рассказал о том, как очнулся, как увидел машину, как бежал и как не успел, про самолет и форму младшего политрука, которую нашел в чемодане. Орлов слушал, не перебивая. Севка сказал, что в документах значится совсем другая фамилия. Орлов достал документы из кармана у Севки и внимательно просмотрел, повернув страницы к скупому свету, проникавшему в пещеру снаружи.
— Разве я бы назвался другой фамилией, не из удостоверения, если бы был диверсантом? Сам подумай!
— Не знаю. Но мне кажется, что если бы назвался марсианином, то мне легче было бы поверить. Старший брат Аэлиты, что ли… Прилетел в бронзовом яйце в поисках инженера Лося… Но из будущего… А мы победили? — вдруг спросил Орлов.
— Да, — не задумываясь ответил Севка. — В…
— Когда?
— Я… Я не могу тебе сказать… Честно, не могу. — Севку вдруг охватило ледяное спокойствие, будто он только что тонул, бился в панике, но вдруг нащупал ногами твердое дно и встал.
Он не может ничего говорить этому старшему лейтенанту из прошлого. Иначе все изменится. Все — изменится. И будущее будет другим. И победа произойдет не в сорок пятом, а раньше. Или позже. Или вообще не произойдет, потому что Орлов, твердо зная, что девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года мы все равно победим Германию, веря в неизбежность победы, в каком-нибудь бою вдруг решит, что вот сейчас, возле этой деревни Чурбановки, нет смысла умываться кровавым потом, что можно просто отойти… И отойдет. И за ним побежит батальон, полк, дивизия, все рухнет…
Вот ради этого, ради спасения будущего, есть смысл молчать. И даже подохнуть, задохнувшись в удавке, так ловко прилаженной старшим лейтенантом Красной армии Орловым на горле Всеволода Залесского, который и родится-то через сорок восемь лет…
— Я не могу тебе ничего сказать. Можешь меня убить, — повторил Севка. — Но если я начну говорить, то будущее может измениться, и немцы возьмут Москву. Ты этого хочешь?
— Значит, они ее не возьмут… — Орлов потер лоб. — Не возьмут. А Ленинград?
Севка не ответил.
— Ладно, не отвечай. Сколько же еще воевать? Полгода? Год? Никак не меньше. Сколько же народу погибнет за этот год… А ведь придется не только из СССР немцев гнать, всю Европу придется чистить… Это еще никак не меньше полугода… И еще убитые и раненые. Тысячи. Десятки тысяч… Стоп!
Орлов неожиданно хлопнул Севку ладонью по груди.
— А ведь у тебя накладка получается… Накладочка…
— Какая? Я сказал все, что мог. Даже больше. И ничего другого я рассказать…
— Подожди, не суетись. Значит, если ты, попав в прошлое, что-то расскажешь, то можешь все изменить… Разрушить. Так?
— Да.
— Но ты ведь убил трех человек своей рукой. И двоих я убил конвоиров потому, что так захотел ты. По твоей воле. И того мотоциклиста я подстрелил, чтобы спасти тебя… А немцы уничтожили тех пленных на дороге из-за моих выстрелов, которые я сделал из-за тебя… Ты не можешь ничего говорить, чтобы не изменить прошлое, но ведь почти сотня людей уже погибла по твоей вине, Сева! Если все действительно так сложно устроено и тонко сцеплено, то все… все уже изменилось…
Севка потрясенно смотрел в еле различимое в сумраке лицо старшего лейтенанта.
«А ведь Орлов прав, — подумал Севка. — Орлов прав, и тогда получается, что уже все… Точка перелома пройдена?» И все, что помнил Севка, уже не существует или искажено… Нет, не может такого быть. Севка привычно спрятался от своего страха за удобную словесную конструкцию. Он не знает причин, не знает механизмов, но твердо верит в то, что это случиться не может.
Не может, и все.
Или…
— Слышь, — сказал Орлов. — А если… если ты попал сюда для того, чтобы это произошло. Чтобы те люди на дороге и те немцы погибли. Ты должен был это сделать, чтобы прошлое, твое прошлое, а мое будущее, стало таким, каким ты его помнишь. И что бы ты здесь ни сделал, чего бы кому ни сказал, кого бы ни убил — все это уже запланировано… Вот, например, я тебя пристрелю, и время пойдет дальше без перебоев…
Орлов взял свой «ТТ», взвел курок и приставил ствол ко лбу Севки.
— Извини… — сказал Орлов.

Глава 3

31 июля 1941 года, 04 часа 35 минут. 
Западный фронт 
Они все-таки успели. В какой-то момент Егоров даже подумал о том, чтобы свернуть на дорогу к железнодорожной станции, но потом передумал. Водитель, сделавший за ночь уже четыре рейса к станции, удивленно взглянул на военинженера, когда тот приказал изменить маршрут, но спорить не стал.
Водитель был из мобилизованных, форму надел только две недели назад и, в общем, не успел стать военным. Кстати, именно по этой причине его выбрал Егоров. Чтобы не задавал лишних вопросов. Егорову вполне хватило вопросов от Мовсесяна, который никак не мог понять, отчего это начальник изменяет порядок погрузки и транспортировки. И почему отправляет своего зама вперед, хотя собирался уехать на станцию пораньше, чтобы проконтролировать отправку эшелона.
Хорошо, что отношения у Мовсесяна и Егорова сложились приятельские, не пришлось ничего особого выдумать, Егоров сказал, что так нужно, Мовсесян вздохнул, спросил, а может, все-таки лучше, чтобы начальник склада уехал первым — он почему-то был уверен, что Артем Егорыч хочет взять на себя самую опасную часть работы.
С другой стороны, так оно и было.
Капитан Сличенко, конечно, говорил убедительно, было в его словах и рациональное, и патриотическое… Только, как потом спохватился Егоров, ничего толком он так и не объяснил. Ему нужны были машины только для того, чтобы доставить груз к батарее тех самых реактивных минометов? Или чтобы возить его за батареей?
Доставить и разгрузить — это одно. Это, конечно, ставит Егорова в положение сложное и неприятное. Объяснять потом, что не выбросил, не потерял, не передал противнику вверенное имущество, а взял и выполнил просьбу малознакомого командира батареи, который хоть и имел широкие полномочия, но вовсе не такие уж всеобъемлющие.
Если все сделать быстро, то можно еще успеть разгрузиться и доехать до станции. Ашот Гамлетович обещал, что подождет до шести часов утра.
Егоров посмотрел на часы — полпятого. Солнце уже встало. Здесь, под деревьями, еще было сумрачно, но небо, видное в просветах между ветками, светилось яркой утренней голубизной.
Из-за дерева на лесную дорогу шагнул человек. Поднял руку.
Водитель, имя и фамилию которого Егоров так и не запомнил за эти две недели, вопросительно посмотрел на военинженера.
— Стой! — скомандовал Егоров, высунулся в окно кабины и помахал рукой второй машине.
— Доброе утро! — сказал капитан Сличенко, заскакивая на подножку машины. — Заждался уже.
— Понимаете, там… — начал Егоров и хотел сказать, что нужно поторопиться, чтобы успеть обернуться до шести утра, но Сличенко его перебил.
— Вот туда, прямо по дороге, потом направо, — капитан указал рукой. — Только осторожнее — там колдобина, дорога старая, убитая напрочь. Там был лесхоз, вывозили деревья, но уже давно все заброшено. Посему — не спеша, чтобы не повредить скаты… Боец, все понятно?
Водитель кивнул. Что он, плохих дорог не видел? Вот хорошие попадались редко. А тут еще более-менее.
Машина тронулась с места.
— Это далеко? — спросил Егоров.
— А вы куда-то торопитесь? — с улыбкой вопросом на вопрос ответил Сличенко.
— В общем, да, — кивнул Егоров. — Эшелон уходит в шесть утра…
Капитан мельком глянул на свои часы.
— Успеете, еще куча времени.
Егоров тоже посмотрел на часы капитана, тот держался левой рукой за стойку кабины, просунув руку в открытое окно. На часах было без двадцати пять. А на манжете гимнастерки было пятно. Очень характерное пятно. Кровь. И на обратной стороне ладони капитана тоже были видны следы крови.
— Вы ранены? — спросил Егоров.
— Что? — удивился капитан, посмотрел на свою руку и засмеялся. — Нет, это комиссар поранился, а я перевязывал. А комиссар смеялся и прикидывал, как теперь с поврежденной рукой будет руководить воспитательным процессом среди личного состава. А я ему в ответ — тебе, для того чтобы руководить, только рот нужен да партбилет. Посмеялись… Вот здесь — вправо.
Водитель повернул баранку.
Дорога пошла под уклон, деревья подступили к машине с двух сторон почти впритык. Ветки стали цепляться за кабину и бить по стеклу.
— Давно здесь не ездили, — сказал водитель.
— Ага, лет пять, наверное, — кивнул капитан.
Ему приходилось рукой отводить ветки, чтобы не слететь с подножки.
— Вы бы в кабину сели, товарищ капитан, — сказал водитель. — Или в кузов, к охране.
— К охране? — переспросил Сличенко у военинженера. — Вы с охраной?
— А вы как думали? Конечно, с охраной. По два бойца в кузове и еще лейтенант в кабине второго грузовика. Это были последние машины, нужно было забрать дежурных с КПП. Да вы лейтенанта наверняка помните — это он вас пропускал на территорию.
— Лейтенант Прокопов, — задумчиво произнес Сличенко. — Пугливый такой.
— Только что из училища, — пояснил Егоров.
— Только что, — сказал капитан. — Ладно, ничего не поделаешь… Вот тут притормози и принимай вправо. Потихоньку, тут болота начинаются, сыро, земля влажная, может повести юзом…
— У нас не поведет, — успокоил водитель. — Будем в целости и сохранности…
— В сохранности, — сказал капитан. — Ну, ловлю на слове.
Собственно, это уже была не дорога — так, промежуток между деревьями, покрытый прошлогодней полусгнившей листвой. Водителю приходилось энергично крутить руль, чтобы проехать.
— Вот тут, на полянке, стоп! — скомандовал Сличенко. — Прижмись к деревьям, чтобы вторая машина въехала, а потом чтобы хватило места развернуться.
— А куда будем перегружаться? — Егоров оглянулся по сторонам.
— Прямо на землю и выгрузимся. Охрана поможет, я надеюсь? А то ведь своих я не привел…
— Поможет, куда денется. Разрешите? — Егоров подождал, пока капитан спрыгнет с подножки на землю, открыл дверцу и вышел.
Глухое место, деревья уходили куда-то ввысь, машины заехали, похоже, на дно оврага.
Егоров махнул рукой, указывая водителю второй машины, куда становиться. Лейтенант в кабине выглядел настороженно, когда он выпрыгнул наружу, то оказалось, что кобура у него расстегнута.
— Доброе утро, лейтенант! — Сличенко широко улыбнулся и протянул ему руку. — Не думал, что снова встретимся.
На лице лейтенанта проступило облегчение, он тоже улыбнулся и пожал протянутую руку.
— Как ты насчет поработать? — спросил капитан.
— Вы о чем, товарищ капитан?
— Ну, руками поработать, вместе с бойцами. Понимаю, что это неправильно, сам против панибратства, но такое дело, что времени нет ни у меня, ни у вас. Мне нужно успеть все быстро, да и вам до шести требуется быть на станции. Ящики нужно с машин снять и на землю аккуратно поставить. Так, чтобы я потом их смог так же аккуратно загрузить на свои машины. — Капитан демонстративно стал закатывать рукава гимнастерки. — Думаю, товарища военинженера первого ранга мы освободим, а сами вместе с водителями и вашими ребятами…
Лейтенант посмотрел на Егорова, тот улыбнулся и кивнул. Лейтенант только что окончил училище и еще очень серьезно относился к правилам и приказам. Он знал, что имущество со складов необходимо доставить на станцию, и ему ничего не говорили об овраге и лесе.
Но товарищ военинженер первого ранга не возражал, а ему, как начальнику склада, виднее. И капитан имел особые полномочия.
— Куда складывать? — спросил лейтенант.
— Во-он туда! — капитан указал пальцем под деревья. — Только ты, лейтенант, уж будь добр, своих бойцов вначале построй, чтобы товарищ военинженер всех проинструктировал… И водителям, я думаю, будет нелишним напомнить… Груз специфический…
— Да, — кивнул Егоров.
— Есть, — ответил лейтенант и, повернувшись к бойцам, топтавшимся возле машин, четко и по-уставному приказал построиться в одну шеренгу. И, подняв левую руку, указал, в какую сторону от него должен построиться личный состав.
Егоров молча поманил пальцем водителей, которые с неохотой пристроились к левому флангу короткого строя.
— Равняйсь! — Лейтенант хотел доложить начальнику о том, что бойцы построены, но Егоров махнул рукой.
— Вольно, — сказал Егоров, и лейтенант продублировал его приказ:
— Вольно.
— Товарищи, — сказал Егоров, — нужно разгрузить ящики с машин и уложить их вот туда… Напоминать, что ящики нельзя ни стукнуть, ни тем более уронить, не нужно, надеюсь? У нас есть полчаса, не больше. После этого…
Капитан даже не стер с лица улыбку, когда резко ударил прикладом автомата военинженера слева под ребра. Егоров задохнулся от боли, его согнуло и стало валить на землю.
То, что происходит нечто неправильное, все, стоявшие в строю, поняли сразу. Капитан не должен был так себя вести. Ни один капитан не мог бить начальника склада, военинженера первого ранга, почти подполковника, если на обычные воинские звания.
Понять это успели все.
Сделать ничего не успели. Или почти ничего.
Автомат, висевший на шее у капитана, выплюнул длинную очередь. Пули торопливо пробежали по линии строя, дырявя гимнастерки и выплескивая фонтанчики крови. От дула до целей было всего четыре шага, поэтому пули прошивали тела насквозь и стучали по стволам деревьев на краю полянки.
Капитан стрелял справа налево, очередь повела ствол автомата вверх, водителям пули попали в животы, пробили грудь бойцам и прошили лейтенанту плечо. Одна пуля попала в голову, по касательной, опрокинула лейтенанта на пожухлую прошлогоднюю листву.
— Вот так, — сказал Сличенко, опуская автомат. — Извините, ребята…
— Что… что вы делаете?.. — хриплым от боли голосом спросил Егоров. — Я…
— Я вас не очень сильно? — Сличенко тронул военинженера за плечо, но тот оттолкнул его руку. — У меня не было выхода…
— Выхода… — Егоров, держась левой рукой за бок, выпрямился, его правая рука лихорадочно шарила по кобуре. — Я тебе… Я…
— Успокойтесь, Артем Егорович. — Капитан вытащил пистолет из кобуры Егорова, отстегнул ремешок и сунул пистолет себе за ремень. — Придите в себя!
— Мерзавец! Сволочь!
— Да-да, и сволочь, и мерзавец… — кивнул Сличенко. — И я еще и не такое сделаю… Вы же знаете, что я задумал. Знаете ведь, я вам говорил. Говорил…
— Можете пристрелить и меня, — выкрикнул Егоров. — Можете стрелять в спину, а я… я ухожу!
Военинженер повернулся и пошел прочь.
«Пусть стреляет, — бормотал Егоров. — Он сошел с ума. Он…»
— Артем Егорович! — повысил голос Сличенко. — Стойте.
— Идите вы!.. — Егоров даже не смог с ходу придумать, куда следовало отправляться этому безумцу. — Будьте вы прокляты!
«Сейчас он выстрелит, — подумал Егоров. — Вскинет автомат и нажмет на спусковой крючок. И все останется позади». Больше не будет так жгуче стыдно перед собой и теми людьми, которых Егоров обрек на смерть. Сейчас…
Выстрел.
Егоров замер, втянув голову в плечи.
Это был пистолет. Не автомат — пистолет. И пуля не ударила Егорова в спину, не пробила затылок.
Сзади послышался невнятный выкрик, потом ударил автомат. Длинная очередь. Патронов на десять.
Егоров обернулся. Капитан держал автомат в одной руке, на земле извивалось тело лейтенанта. Лейтенант все еще держал в руке пистолет, еще сучил ногами и хрипел, но уже был мертв.
Сличенко выронил автомат, оглянулся на Егорова, застонал и опустился на колени.
Егоров выругался и бросился к нему.

* * *

Старший сержант Малышев не признавал чудес с самого детства. И только в июне сорок первого в них поверил. Или даже не поверил, а просто принял к сведению, что чудеса вполне могут случаться. И даже не один раз подряд.
Его, например, утром двадцать второго июня взрывом вышвырнуло в окно казармы в тот самый момент, когда он отчитывал дневального, обнаружив грязную тряпку прямо перед канцелярией.
Стараясь не сорваться на крик, Малышев подробно разъяснил дневальному свое мнение по поводу близких родственников того по отцовской и материнской линиям и обрисовал печальные перспективы дневального на ближайшие трое суток. Как минимум.
И тут рвануло.
Снаряд пробил крышу казармы и взорвался в канцелярии батальона. Малышев пришел в себя к вечеру, выбрался из-под обломков, посмотрел на остатки казармы, на тела красноармейцев и командиров и заподозрил, что чудеса не чудеса, но что-то такое на свете существует.
Ровно через неделю, во время рукопашной, Малышев получил в упор очередь из автомата. Одна пуля разорвала рукав гимнастерки, вторая распорола ремень, а третья сшибла с головы пилотку, не оставив на теле старшего сержанта даже царапины.
Когда остатки роты, к которой прибился Малышев, накрыло минометным огнем и из четверых бойцов, спрятавшихся в воронке, выжил только один — старший сержант Малышев, вера в чудо и даже в собственную неуязвимость стала для сержанта привычкой, что ли…
Нет, он не вставал под пулеметным обстрелом в полный рост, он падал на землю, заслышав свист приближающегося снаряда, но при этом знал, что останется живым. Не верил, не надеялся, а точно знал.
Когда бомбардировщик высыпал утром на просыпающийся лагерь десяток бомб, Малышев как раз менял дозорных у дороги. А когда немцы пошли в атаку, старший сержант выносил по приказу капитана Фролова раненого комдива в безопасное место.
Когда к вечеру немцы ушли, а он, старший сержант Малышев, остался жив, не было ни радости, ни облегчения. Он остался жив. А как иначе?
Живым остался комдив, так и не пришедший за целый день в сознание, живыми остались четыре бойца из комендантского взвода, несших носилки с полковником, и еще шесть красноармейцев, натолкнувшихся на группу Малышева уже почти перед самым закатом.
Они вернулись на место разгромленного лагеря, чтобы собрать боеприпасы и продовольствие. Еще повезло найти чистые бинты для полковника и для одного легкораненого. А потом Малышева кто-то окликнул:
— Здравствуй, сержант!
Малышев, не вставая, оглянулся через плечо. Вздохнул и встал. Отдал честь.
— Таки снова свиделись, — сказал старший лейтенант. — Я же тебе говорил, Сева, что кто-нибудь обязательно уцелеет.
Младший политрук, с которым Малышев разговаривал сегодня утром, не ответил. Он махнул рукой Малышеву и сел возле дерева.
— А мы даже толком отойти не успели. — Старший лейтенант подошел к Малышеву и хлопнул его по плечу. — Ты молодец! Оставаться в живых — полезная привычка. Сколько с тобой бойцов?
— Десять, — ответил Малышев. — И комдив.
— Где? — спросил Орлов, подошел к лежащему под деревом полковнику и быстро осмотрел перевязку. — Кто бинтовал?
— Кто-то утром, — ответил сержант. — Я когда прибежал, комдив уже был перевязан…
— Руки повырывать… — буркнул Орлов. — Бинты есть?
— Нашли. — Один из бойцов подал старшему лейтенанту только что подобранные бинты. — Помочь?
— А и помоги… Только осторожно. И воды кто-нибудь найдите, руки сполоснуть. — Орлов стал закатывать рукава на гимнастерке, стоя на коленях возле полковника. — И ты поставь кого-нибудь часовым со стороны дороги, сержант.
«И никто не спросил, где именно прятались командиры во время боя», — подумал Севка. Мысли в его голове перекатывались тяжело, вязкие волны равнодушия плескались от виска к виску, вызывая легкую тошноту.
В горле першило. Севка время от времени покашливал, но это не помогало. И саднила кожа на кадыке. Орлов душил от всего сердца, не стесняясь. Интересно, как все это выглядит со стороны? Есть синяк вокруг шеи? Ссадина на горле есть, ее Севка нащупал, а вот синяк… Как там, в детективах, называется след от петли? Какая-то там борозда.
Кто-то пытался повесить младшего политрука. Если кто спросит… ну, хоть тот же старший сержант, что отвечать? Просто послать на фиг? Или рассказать, как сошелся врукопашную с немецким пехотинцем? И тот вместо того, чтобы душить руками, оставив синяки от пальцев, отчего-то решил воспользоваться удавкой. Бред.
Севка застегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке и крючок.
Было бы это его последней заботой.
Интересно, что остановило Орлова?

…— Извини, — сказал он и приставил дуло ко лбу.
Взвел курок.
Севка закрыл глаза, чувствуя, как тело покрывается потом, как бешено колотится сердце, как холод от пистолетного ствола растекается по лицу, переползает на плечи, леденит все тело…
И вдруг…
— Ладно, — сказал Орлов. — Живи. Выйдем к нашим… К нашим, — с нажимом на слово «наши» произнес старший лейтенант. — Там ты все расскажешь. И пытаться бежать тебе не стоит.
— Я… я не побегу… — прошептал Севка. — Мне некуда бежать.
— И незачем, — добавил Орлов.
Они выбрались из пещеры и натолкнулись на тело красноармейца, лежащее на дне овражка. Гимнастерка на спине была крест-накрест перечеркнута двумя автоматными очередями. Винтовка убитого лежала рядом.
— Вооружайся, — приказал Орлов, сам снял с убитого ремень с подсумками и помог надеть Севке. — Пользоваться трехлинейкой умеешь? Смотри.
Старший лейтенант открыл затвор, показал Севке, как вставляется обойма, и заставил несколько раз передернуть затвор. Патроны, вылетевшие из винтовки, Орлов подобрал и, обтерев рукой, вставил обратно в магазин винтовки.
Когда они двинулись через лес, Севка даже не поинтересовался, куда именно они идут, просто шел следом за Орловым, тупо глядя себе под ноги. Еще несколько раз они натыкались на убитых красноармейцев, старший лейтенант забирал с тел патроны, обыскивал вещмешки, перекладывая к себе запасные обоймы, три пригоршни патронов россыпью, половину буханки хлеба и две банки консервов.
Севка стоял в стороне, даже не снимая винтовку с плеча, ждал, пока Орлов закончит, и снова шагал за ним следом, механически переставляя ноги.
Теперь сидел и снова ждал, когда старший лейтенант решит, что делать дальше.
Закончив перевязку полковника, тот приказал всем построиться, Севка тоже стал в строй, на правом фланге короткой шеренги.
— Значит, так, — сказал Орлов. — Здесь оставаться нельзя. Пока дорогу не перекрыли — нужно уходить. Двигаться будем всю ночь, без остановки. Нам нужно преодолеть тридцать километров до того, как взойдет солнце. Нести полковника будем по очереди. Я — в голове отряда, старший сержант — в арьергарде. Сигнал о появлении противника — хлопок в ладоши…
Орлов хлопнул в ладоши, звук получился сухой и отчетливый.
— Вот такой. Если кто-то отстанет — ждать не будем. Если кто-то решит потеряться… — Орлов сделал два шага перед строем, остановился и прошел назад, глядя в глаза бойцов. — Лучше уйдите сейчас. Я не буду останавливать. Есть желающие?
Никто не ответил, только полковник еле слышно застонал.
— Хорошо. Да, чуть не забыл. Меня зовут Данила Ефимович Орлов. Можно просто — товарищ старший лейтенант. Товарища младшего политрука зовут Зелёных Тимофей Артемьевич…
Севка кашлянул и зачем-то пробормотал:
— Да…
— Значит, — Орлов посмотрел на Малышева, — раздели бойцов на смены и выступаем.
Дорога была песчаной, и даже когда совсем стемнело, идти было просто. Белый песок под ногами словно слегка светился. Севка шел за носилками, стараясь попасть в ритм с бойцами.
Каждые полчаса все останавливались, очередная четверка красноармейцев принимала носилки от предыдущей смены, и движение продолжалось. Время от времени полковник стонал.
Старший сержант шел рядом с Севкой, иногда отставая, а иногда уходя вперед, к Орлову.
Один раз они сделали привал минут на сорок, прямо возле дороги. Севка присел в стороне, потом лег на теплый песок, посмотрел вверх. Звезд не было. Небо, казалось, начиналось в метре от лица. Севка не удержался, протянул руку, словно и в самом деле рассчитывал прикоснуться к небесам.
«Это тучи», — подумал Севка. И это значит, что утром, если тучи не исчезнут, самолетов не будет. И можно будет спокойно идти дальше. Орлов сказал — тридцать километров. Значит — тридцать километров.
Орлов всегда все знает. И все всегда происходит так, как нужно старшему лейтенанту. Только он сказал о том, что они могут натолкнуться на окруженцев, и окруженцы оказались тут как тут. Нужно было спрятаться от немцев, и Орлов совершенно случайно нашел пещеру в овраге. Потом решил, что они обязательно найдут кого-нибудь на месте разгромленного лагеря, и…
— Двигаемся, — прозвучало из темноты.
«А вот я возьму и останусь лежать, — безразлично подумал Севка. — И буду лежать до тех пор, пока не рассветет и по дороге не поедут немцы. И возьму винтовку, и выстрелю в первого же фрица. А они выстрелят в меня. И я останусь лежать на песке».
Мысль о смерти не показалась Севке ни страшной, ни неприятной. Просто мысль. Дурацкая мысль, нелепая.
— Товарищ политрук! — Старший сержант подошел к Севке, тот услышал, как скрипит песок под сапогами Малышева. — Вы задремали никак?
— Все нормально, — Севка встал, закинул винтовку на плечо. — Задумался.
— Наверное, дождь будет, — сказал сержант. — Пахнет, чувствуете?
Севка вдохнул носом.
Откуда-то тянуло гарью и сыростью.
— Наверное, — пробормотал Севка. — Это хорошо…
— Еще как хорошо! Я сейчас бы солнечную погоду вообще отменил. Толку в ясном небе, если наших самолетов почти нет? А ведь сколько их до войны было! На ученьях, бывало, все небо в самолетах. В первые дни еще кое-как, стрельба в небе шла, и наши падали, и немцы, а теперь… теперь только немцы летают…
Через пару часов стало светать, тучи на востоке засветились каким-то неприятным, будто гнойным светом. Воздух стал липким.
Вдоль дороги тянулись кусты, а за ними были поля. Пшеница. Или рожь. Колосья глухо шуршали под все усиливающимся ветром.
Теперь Севка ясно видел и бойцов с носилками, и Орлова, идущего метрах в пятидесяти впереди.
Спокойно идет, четко отмахивает левой рукой, будто и не шагал целую ночь. Ноги Севки гудели, ломило плечи и спину. И еще он натер пятку.
Как-то он прозевал тот момент, когда неудобство от сбившегося носка превратилось в боль, усиливающуюся с каждым шагом. Следовало было сразу остановиться и поправить носок, переобуться, но для этого нужно было окликнуть Орлова, а тот шел далеко впереди, если же просто остановиться и снять сапог, то бойцы могли подумать бог знает что, вообще заподозрить, что он собрался отстать…
Орлов остановился и поднял руку. Быстрым шагом вернулся к отряду. Севка, стараясь не хромать, подошел к нему.
— Значит, так, — вполголоса сказал Орлов. — Впереди — поселок. Домов десять, не больше. Немцев не видно. Будем обходить по полю — потеряем время. Значит, быстрым шагом, не стучим, не гремим, проходим по дороге. У носилок поменяйтесь прямо сейчас. Если вдруг кто-то появится… Мало ли что… Действовать штыком. Предпочтительно — в живот. Можно, конечно, в горло, но в суете рискуем промазать. Понятно? Штыком в живот, укол и рывок в сторону. Есть такая штука — болевой шок. После такой раны в живот человек не может издать ни звука. Еще раз спрашиваю: все поняли?
— А если кто-то из местных… не немец? — спросил один из бойцов.
— Если сможешь — тоже запори штыком. — Орлов посмотрел в глаза красноармейцу, тот не выдержал и отвел взгляд. — Идиотские вопросы задаем, товарищи красноармейцы. Перевели дыхание и вперед. И не топать как слоны!
Но бесшумно, естественно, не получилось. Как ни старались бойцы ступать осторожно, Севке казалось, что грохот сапог обязательно должен разбудить поселок. Громкое дыхание, скрип амуниции, позвякивает штык на одной из винтовок, полковник стонет, растрясли полковника…
Сейчас, сейчас люди услышат…
Но ничего не происходило. Двери не открывались, никто не выходил на крыльцо, даже петухи не пели.
Орлов правду сказал — поселок небольшой. Десяток домов прицепился к дороге с двух сторон. Пять — справа и пять — слева. Осталось пройти три дома, два… последний дом…
Хорошо, что здесь нет собак. Иначе подняли бы лай. Севка однажды забрел в предрассветную деревню с приятелями и запомнил начавшийся шум навсегда…
Сразу за поселком начинался лесок. Увидев его, Севка почувствовал, как нервный озноб отступает. Все, проскочили. Вот они, деревья, которые укроют.
Один из бойцов с носилками споткнулся. Или подвернул ногу. Он выпустил ручку носилок, упал, носилки накренились, но остальные бросились к ним, подхватили, Малышев, выругавшись сквозь зубы, стал поднимать упавшего.
Они уже были в лесу. Все, поселок закончился, остался позади, и можно было остановиться и снять сапог.
Последний дом остался за спиной, финиш достигнут, все…
Нога не просто болела, ее жгло огнем, так, что хотелось кричать. Пока остальные поправляли полковника на носилках, Севка прислонился спиной к дереву, поставил рядом винтовку и стал стаскивать сапог.
Они ведь прошли деревню — эта мысль сыграла с Севкой злую шутку. Нужно было пройти еще всего десять шагов, и кусты скрыли бы его от любого взгляда со стороны домов. Но ведь поселок закончился. Все. Приказ выполнен. Все остальные ведь остановились…
Сапог слез вместе с носком, Севка глянул на свою пятку и застонал от обиды — растерто было до мяса. Белые лохмотья кожи обрамляли багровое пятно сантиметров пять в диаметре.
Черт!
Севка поставил сапог на землю, вывернул носок, встряхнул. Огляделся в поисках подорожника. Хоть чего-нибудь, что можно было бы прилепить на рану. Он зацепил винтовку рукой.
Винтовка поползла в сторону, а Севка этого не заметил, он стоял на одной ноге, матерясь про себя, понимая, что и выглядит нелепо, и может всех подвести…
Винтовка упала.
В общем, звук получился не особо громким, так, лязгнуло что-то, звякнул шомпол, антабка на ремне…
Обер-ефрейтор Шмидт не собирался выходить из дома. Он, толком не продрав глаза, натянул сапоги на босу ногу и пробрался в сени, к ведру, которое было назначено на эту ночь сортиром. Шмидт уже почти собрался вернуться в постель, когда с улицы донесся звук. Странный металлический звук.
«Может, это кто-то из местных жителей», — подумал обер-ефрейтор, но всем было строго приказано из домов не выходить. И это значило, что нужно выйти на крыльцо и прикрикнуть на нарушителя.
Севка наклонился за винтовкой, когда услышал скрип. Неподалеку кто-то открыл дверь. Всего в нескольких метрах.
Подняв взгляд, Севка обмер — на крыльце стоял немец. В трусах, в сапогах, в майке с изображением орла на груди. Если бы он был в форме, с оружием в руках, наверное, Севка отреагировал бы сразу. Но сейчас Севка замер, глядя на немца. А тот застыл неподвижно, глядя на русского, который, наклонившись, стоял в одном сапоге всего в трех шагах от крыльца.
Шмидт допустил ошибку.
Ему нужно было просто сделать шаг назад и закрыть дверь. И он остался бы жив. Но ноги не слушались, ноги приросли к некрашеным доскам крыльца.
Немец открыл рот.
Может быть, он и не собирался кричать, может, просто попытался вдохнуть воздуха или беззвучно ахнул от удивления…
Севка бросился вперед, вскидывая винтовку. Одним прыжком он достиг крыльца, штык метнулся вперед, снизу вверх, бесшумно вошел немцу под нижнюю челюсть, пробил мозг и заскрипел концом о черепную коробку изнутри.
Немец умер сразу, ноги подогнулись, тело повисло на штыке. Севка не смог его удержать, винтовка наклонилась, и мертвое тело сползло на крыльцо.
И все.
Можно было уходить. Даже нужно было уходить, но, падая, немец толкнул дверь, и она, распахиваясь, ударила ручкой о стену. Громко. Этот звук словно взорвался в мозгу у Севки.
Не оглядываясь, Севка бросился в дом. Загремело жестяное ведро, стоявшее в сенях, Севка толкнул дверь и переступил порог.
Немцев в комнате было трое.
Двое спали на полу, укрывшись шинелями, один — на лавке у стены. Они не услышали ни стука двери, ни грохота упавшего ведра. Они не услышали, как штык, пробив голову того, что лежал ближе к двери, воткнулся в доску пола.
Севка потянул винтовку к себе, почувствовал, что она застряла, в панике рванул, поднимая мертвое тело. Босой ногой уперся в лицо мертвеца и сбросил его со штыка. Повернулся к следующему. Тот открыл глаза. Посмотрел на Севку без испуга. Он еще даже не проснулся, когда штык вошел ему в живот.
Севка рванул винтовку, как лопату, будто хотел вырыть яму в животе немца. Тот захрипел, дернулся, ударил рукой по табурету, и с табурета на пол свалилась каска. Капли крови веером легли на беленую стену, попали на лицо немцу, лежавшему на лавке.
Тот резко сел, спустив ноги на пол.
Он даже что-то сказал — Севка не слышал ни звука, кроме своего дыхания и шума крови в голове.
Чувствуя, что задыхается, Севка ткнул штыком. Немец попытался встать, схватился за Севкину винтовку, Севка испугался, что сейчас немец вырвет оружие, отшвырнет Севку прочь, а потом…
Севка навалился на винтовку, застонал от натуги. Штык уперся в стену. Немец открыл рот… Севка выпустил из рук трехлинейку, бросился вперед, схватив первое, что попалось под руку, — каску.
Ударил по лицу, по раскрытому для крика рту. Еще раз. И еще. Что-то хрустело и дробилось, немец хрипел. Севка перехватил каску двумя руками и с силой ударил немца козырьком каски в горло.
По лицу хлестнули горячие капли. Севка ударил снова. Немец дернулся и обвис, пришпиленный штыком к стене.
Севка выронил каску и сел на табурет, не сводя взгляда с изуродованного лица убитого немца.
— Вот так, — выдохнул Севка. — Вот так… Вы сами… Вы сами виноваты… Я… Я просто шел мимо… Просто…
Заскрипели половицы у него за спиной, но Севка даже не оглянулся, сидел, держа на коленях окровавленные руки ладонями вверх, и, раскачиваясь вперед-назад, бормотал что-то, торопливо и непонятно.
— Ну, ты и натворил, политрук! — присвистнул Малышев, вбежав в комнату. — Ничего себе…
— Севка! — Орлов замер на пороге, снял фуражку левой рукой и вытер лоб правым рукавом гимнастерки, не выпуская винтовку. — Что же ты натворил…
Севка не ответил.
— Быстро уходим… — Орлов сделал шаг вперед, потом вдруг бросился влево, к стене, вскидывая винтовку.
Прогремел выстрел. Потом еще один.
Немцев, кроме обер-ефрейтора, в доме было четверо. И один из них, спавший в дальней комнате, успел проснуться, пока Севка убивал его товарищей, схватил карабин и даже передернул затвор, пользуясь шумом в соседней комнате.
Немец даже выстрелил в русского офицера, стоявшего на пороге и что-то говорившего остальным. Рядовой Клюге не знал русского языка, поэтому решил, что офицер приказывает обыскать дом, и подумал, что терять уже нечего.
Пуля «маузера» ударила в стену возле головы Орлова. А пуля из его трехлинейки пробила сердце немецкого солдата, пролетела дальше и остановила висевшие над кроватью ходики.
— Бежать нужно! — Малышев схватил Севку за руку, сдернул с табурета и выволок на крыльцо. — Бежать можешь?
— М-могу… — Севка спустился с крыльца и остановился над своим брошенным сапогом. — Только вот…
— Быстрее… — Малышев толкнул Севку в спину. — Нашел время…
Севка все-таки подхватил свой сапог и побежал.
Было очень неудобно бежать одной босой и одной обутой ногой. Под босую подошву все время попадались какие-то ветки или камешки, и Севке приходилось смотреть под ноги. Это было очень важно — смотреть под ноги. И не выронить сапог. И удержать в другой руке отчего-то ставшую скользкой винтовку. Ни на что другое ни сил, ни времени не оставалось.
Сзади бухнула винтовка. Еще раз.
Что-то крикнул Орлов, но Севка даже не попытался разобрать, бежал по дороге, полностью сосредоточившись на том, чтобы не обронить ничего, чтобы не раскровенить ногу, чтобы…
Его ударили в спину. Севка покачнулся, но продолжал бежать. Его схватили за портупею и потянули в сторону, к лесу. «Значит, нужно к лесу», — подумал Севка и даже огорчился — там наверняка много всяких сучков. Очень много, по дороге лучше… Но Малышев не отпускал Севку, тащил его за собой, матерясь сквозь зубы и обещая, что как только они выберутся, то лично, своей рукой все хлебало товарищу младшему политруку разворотит.
Сзади еще раз ударила винтовка.
Орлов нагнал Севку и старшего сержанта.
— Стой! — скомандовал Орлов, отодвинув Малышева в сторону. — Подожди секунду.
Севка остановился, посмотрел на сапог в своей руке, перевел взгляд на босую ногу. «Наверное, нужно обуться, — подумал Севка. — Что ж я так по-дурацки…»
Пощечина обожгла лицо, перед глазами вспыхнул белый огонь и рассыпался на мелкие мерцающие искорки.
— Очнись, идиот! Очнись!
Еще одна пощечина — Севкина голова мотнулась в сторону.
— Тут у меня… — пробормотал Севка, не обращая внимания на то, что из треснувшей губы по подбородку потекла кровь. — Ногу растер, понимаешь? До крови. Больно же… Я и остановился. А он…
Сзади прострекотал пулемет, хлопнула, разрываясь, сигнальная ракета.
— Приди в себя! — Орлов взял Севку двумя руками за края воротника и тряхнул. — Если мы сейчас не побежим, то…
— Ты беги, — сказал Севка. — А я тут на секунду. Найду подорожник, прилеплю, обуюсь… Я тебя догоню, я знаешь, как бегаю? Только вот ногу натер так нелепо… И немец… Зачем он вышел на крыльцо? Вышел немец на крыльцо, почесать себе яйцо…
Получилось очень смешно, Севка прыснул.
— Правда, смешно? А я его штыком… Когда ударил, чувствую, а штык у него по черепу скрипит, изнутри. Я это не услышал — руками почувствовал… Он еще жив, а штык скрипит…
— Давайте обуемся, товарищ политрук. — Малышев снял с пояса флягу, быстро открутил крышку и поднес горлышко к Севкиным губам. — Вот глотните для начала.
Севка послушно глотнул.
Вначале показалось, что это вода. Потом жар потек по пищеводу и огненным фонтаном обрушился в желудок. Севка захрипел, закашлялся…
— Ничего, товарищ политрук, это спирт… Чистый медицинский… Приходите в себя, товарищ политрук, а то ведь нас всех убьют… — Малышев чуть не сказал «вас всех», но вовремя сдержался. — Сейчас мы ногу вашу…
Малышев бесцеремонно, как конюх копыто, поднял ногу Севки, плеснул на рану спирт, удержал, когда Севка дернулся.
— Где портянка?
— Носок, — сказал Севка. — В правом кармане…
Малышев достал из кармана Севкиных галифе носок, надел ему на ногу.
Орлов отошел от них, стал, прислонившись плечом к дереву, глядя в сторону дороги.
— Мы быстро, товарищ старший лейтенант… — пообещал Малышев. — Товарищу младшему политруку плохо. А кому было бы хорошо? Такое своими руками устроить… Да с перепугу…
Малышев натянул Севке сапог.
— Станьте на ногу, сможете?
— Смогу, — ответил Севка. — Пошли.
— Живее, — не оборачиваясь, выкрикнул Орлов. — Они сейчас…
От дороги послышались команды на немецком, взревел мотор.
— Все, товарищ старший лейтенант, можно двигаться…
— А он сможет?
— Я с ним пойду, присмотрю. Если нужно — на себе вытащу. — Малышев надел свою винтовку через плечо, так же повесил винтовку на спину Севке. — Пойдемте, там ребята уже ушли далеко.
Бойцов с носилками они нагнали через десять минут — те двигались не очень быстро, деревья стояли часто, и приходилось носилки время от времени наклонять чуть ли не боком, придерживая комдива, чтобы не соскользнул.
— Так. — Орлов взглянул на часы, достал из полевой сумки карту и развернул ее. — По-простому у нас не получилось. Обидно и досадно. Будем преодолевать трудности и лишения… Вот там — небольшое болото. Всего с километр. От немцев мы немного оторвались…
Над лесом взлетела белая ракета, Орлов мельком глянул на нее и снова сосредоточился на карте.
— От немцев мы немного, но оторвались. Глубоко в лес они не полезут… Это они сейчас так, в запальчивости и от обиды… Наш товарищ младший политрук наскочил на засаду и лично штыком убил четверых фашистских гадов. Мы с сержантом Малышевым только-только к финалу поспели… Правда, товарищ сержант?
— Святая правда. — Малышев достал из кармана платок и вытер лоб и шею. — За такие подвиги нужно ордена давать… посмертно.
— Выйдем — обязательно подам рапорт. — Орлов спрятал карту. — Бегом — марш! Времени у нас в обрез.
Бойцы подхватили носилки, Орлов подошел, заглянул в лицо полковнику, пощупал пульс на шее и покачал головой.
— Сержант, вместе с политруком — в голову колонны, — я замыкаю.
Болото оказалось неглубоким — Севка провалился вначале по колено, потом, через несколько шагов, по пояс. Ноги вязли и скользили, но идти было можно. Окружающий мир больше не сливался в серое пятно и не пытался сорваться в танец.
Малышев снял свою винтовку и держал ее над головой. Севка стащил свою, тоже поднял прикладом вверх.
— Я… Я их убил… — сказал Севка.
— Я видел, — ответил Малышев. — Не дай бог вам под горячую руку попасть… Это ж немыслимое дело — вот так, врукопашную… А на вид — интеллигент. Нет, ростом и статью, конечно, вполне себе… Девки…
Малышев споткнулся и сел в воду по грудь, но винтовку не замочил.
— Девки, говорю, на шею бросались, наверное…
Севка помог сержанту подняться.
— Да нет вроде… — сказал Севка.
Пошел дождь.
Крупные капли застучали по буро-зеленой поверхности болота, поднимая столбики брызг. «Как пули», — подумал Севка.
Гимнастерка промокла мгновенно. Капли стучали по фуражке, висли на козырьке.
— Вот и слава богу! — Сержант запрокинул лицо и открыл рот, ловя дождевую воду губами. — Теперь немцы точно за нами не полезут… какое удовольствие по лесу идти по колено в грязи, промокнув, да еще и ожидая пулю в башку? На пулю они еще наплевать могут, а на слякоть и грязь… Хреново оно, в грязи умирать да в хлюпающих сапогах…
Орлов подошел, остановился. Оружие он повесил на шею, поперек груди, руки положил на винтовку. Глянул на часы, кивнул головой, словно мысленно с чем-то соглашаясь или одобряя.
— Значит, так… Теперь мы метров через четыреста выйдем на сухое, но к дороге, понятное дело, не пойдем. Пойдем почти точно на юг, к реке. А там — вверх по течению. Получится крюк километров в шесть, но если больше никто не станет бросаться врукопашную, то успеем вовремя… Иди вперед, сержант, посмотри, чтобы там какой ерунды не получилось…
Малышев ушел вперед и через пять минут скрылся за сплошной пеленой дождя.
— Ты в себя пришел, Сева? — спросил Орлов.
— Наверное… да, пришел. Все нормально.
— Какое, на хрен, может быть нормально после того, как ты убил четверых! Ты вообще должен был валяться сейчас в истерике. А ты ничего, стоишь, идешь…
— Вначале мы не верим, потом — не помним, — сказал Севка.
Мимо них прошли бойцы с носилками.
Лицо комдива они прикрыли плащ-палаткой, и теперь казалось, что несут они мертвеца. Дышали бойцы тяжело, проваливались по пояс и глубже, но лица были спокойны, будто люди просто делали какую-то привычную работу. И не было даже мысли, что работу эту можно не делать, что можно оставить носилки и уйти налегке.
— Еще бы закурить… — с надеждой посмотрел на командиров один из бойцов, но Орлов развел руками.
— Извините, ребята… Выйдем к своим — в лепешку разобьюсь, а курево и водку достану. И каждого — к медали.
— Табачку бы лучше, — улыбнулся боец.
— И поспать в тепле… — сказал второй.
— И с молодкой… — подхватил третий.
Бойцы засмеялись.
— Прямо двигайтесь, там вас сержант встретит, — тоже засмеявшись, сказал Орлов. — Выйдем к своим — все молодки ваши.
— Так мы им и скажем! — пообещал боец. — Мол, старший лейтенант Орлов приказал, чтоб, значит, безотказно…
— И в любых количествах… — Орлов вытер лицо двумя ладонями, словно совершая омовение. — Только бы выйти…
— Извини, — сказал Севка.
— Что извини? Что ты не смог еще десять шагов пройти? Ты же тут должен быть самым аккуратным, самым осторожным. Ты же мне талдычил, что неосторожным движением… да что там движением — словом можешь все испортить. И что? Что, я тебя спрашиваю? Ты порешил четверых, да я с твоей подачи — еще одного, а в результате война не через полтора года закончится, а через два. И погибнет не сто тысяч, не двести, а миллион. Или наоборот — через неделю немцам не хватит этих пятерых при наступлении, и вермахт побежит к себе в Берлин? Что ж ты творишь, Севка Залесский? — Орлов махнул рукой и двинулся прочь.
— Девятого мая сорок пятого, — сказал Севка, глядя в спину Орлова.
— Что? — не оборачиваясь, переспросил старший лейтенант.
— День Победы — девятого мая сорок пятого. И наших погибнет больше двадцати миллионов.
— Сволочь, — помолчав, выдохнул Орлов и пошел вперед, не оборачиваясь.
Севка побрел следом.
Зачем он это сказал? Вырвалось, не смог удержать в себе? Захотелось уязвить этого самоуверенного старшего лейтенанта, который ведет себя так, будто все знает наперед, будто все просчитано им заранее и нанесено на карту.
Он спокойно повел свою группу через поселок, занятый, как оказалось, немцами. И провел бы, если бы не Севка с его растертой ногой. Снова прав Орлов и не прав Севка. И снова Севка, так красиво и, главное, правильно рассуждавший о недопустимости вмешательства в прошлое, вмешивается, вмешивается и вмешивается… И, как оказывается, для того, чтобы наплевать на судьбы миллиардов людей, ему достаточно просто испугаться. За себя любимого.
«Такие дела», — сказал Севка.
Бойцы сидели на земле, дожидаясь подхода командиров. Тина и грязь сползали с их одежды и обуви на траву под непрерывными ударами дождя.
— Воду из сапог вылей, — бросил Севке Орлов и сам стал переобуваться.
— Больше привалов не будет, — сказал старший лейтенант. — Пока дождь, нам нужно пройти как можно дальше.
— Чего там… — махнул рукой один из бойцов, — дойдем. Вы только командуйте, товарищ старший лейтенант. А мы дойдем. И полковника донесем… Ему бы перевязку…
— Нет бинтов, — сказал Малышев.
— Если пойдем в нужном темпе, то часа через три будем у моста. — Голос Орлова был спокоен и деловит. — Так что нужно постараться. Встать и — шагом марш!
Раньше Севка слышал, что человек может вытерпеть все. Слышал неоднократно, но не верил. Оказалось, был не прав. Он шел, забыв о боли в ноге и об усталости.
Через два часа ливень превратился в частый мелкий затяжной дождь. Немного посветлело.
Еще через час они вышли к мосту.
— Стой! — скомандовал Орлов, поднимая руку.
Все остановились.
— Носилки опускать? — спросил кто-то из бойцов. Орлов разрешил.
Мост из себя ничего особенного не представлял. Да и река была в ширину метров пятьдесят, не больше. Севке всегда казалось, что такие вот реки не могут быть слишком уж серьезным препятствием.
Присмотревшись, Севка понял, что фокус тут был не в ширине реки, а крутизне ее берегов. Этот берег был низким, а вот противоположный — песчаным обрывом метров в десять высотой. И вправо, и влево, насколько можно видеть, ниже тот берег не становился.
— А наш берег, — словно прочитав мысли Севки, сказал Орлов, — болотистый. Танки тут завязнут, а там — не поднимутся. Такой мост нужно охранять и оборонять. Вопрос только в том, кто его сейчас охраняет, наши или немцы…
— Сходить глянуть? — предложил Малышев.
Орлов хмыкнул, покачал головой.
— Ты бы где, сержант, часового поставил?
— Вот тут, перед мостом. В камышах.
— Вот и я так думаю. Пошли посмотрим?
Орлов снял винтовку с шеи, закинул ее на плечо, стер с лица капли воды. Малышев одернул гимнастерку, поправил пилотку и шагнул к мосту.
Они со старшим лейтенантом прошли всего пять или шесть шагов, когда их окликнули из камышей. «На русском языке», — с облегчением понял Севка.
Свои.
Как и предполагал Орлов.
Теперь нужно было только перейти мост. Но для этого — уговорить часового.
Минут пять Орлов объяснял несговорчивому невидимке, что не будет бросать оружие и поднимать руки, что требует командира, что у них с собой тяжелораненый полковник, командир дивизии… Часовой упрямо продолжал требовать неукоснительного выполнения своих требований.
— А давайте, товарищ старший лейтенант, я гранату ему туда брошу, — громко предложил Малышев. — Оборонительную, «Ф-1». Разлет осколков — двести пятьдесят метров. Идиота — в клочья. Я быстро. Я знаете, как гранаты бросаю?
— Я тебе брошу! — возмутился часовой. — Я вот сейчас стрельну…
— Вот я сейчас и без гранаты к тебе подойду, — рассвирепел старший сержант, — винтовку отберу и знаешь, куда ее тебе засуну…
— Спокойно, Малышев! — Орлов поправил винтовку на плече. — К нам идут.
По мосту шли трое в плащ-палатках. С автоматами.
— Кто такие? — остановившись метрах в двадцати, спросил тот, что шел первым.
Двое других разошлись в стороны, к перилам моста, и навели автоматы на Орлова и Малышева.
— Да вот, товарищ капитан… — начал из камыша часовой.
— Я вас спрашиваю, — капитан посмотрел на Орлова.
Тот медленно, плавным движением, снял с плеча винтовку и передал ее Малышеву. Сержант сразу же закинул трехлинейку на левое плечо.
— Старший лейтенант Орлов, выхожу с группой из окружения. С нами — тяжелораненый полковник Горелов. Разрешите предъявить документы?
— Давайте.
Орлов подошел к капитану, на ходу доставая документы.
— Партбилет, — потребовал капитан, приняв командирскую книжку.
— Пожалуйста. — Орлов протянул партбилет. — Обратите внимание, скрепки ржавые, что указывает на то, что мы не диверсанты и не шпионы.
Капитан внимательно посмотрел на Орлова.
— Это я к тому, что в поддельных немецких документах скрепки из нержавейки, как мы с вами оба знаем, — Орлов улыбнулся. — Еще могу расстегнуть гимнастерку, чтобы продемонстрировать…
— Покажите полковника. — Капитан вернул документы Орлову. — Серьезно ранен?
— Сутки не приходит в себя. Проникающее в грудь.
Капитан подошел к носилкам, присел на корточки и, приподняв край плащ-палатки, посмотрел на лицо полковника, на коричневые от крови бинты.
— Его нужно как можно быстрее в тыл.
— Нужно. — Капитан выпрямился. — Хватайте носилки и бегом на ту сторону. Там сейчас… В общем, может быть, его подвезут.
Севка, который все это время стоял затаив дыхание, облегченно выдохнул. Он все еще боялся, что в последнюю секунду что-то пойдет не так. Он уже стал привыкать к тому, что обязательно должна произойти какая-нибудь пакость вроде немецкого самолета, мотоциклистов или натертой ноги и немца в черных трусах до колен.
Но они спокойно прошли по гремящему настилу моста. Уже почти выйдя на берег, Севка рассмотрел два окопа справа и слева от моста и пушку в окопе. Маленькую, приземистую, с тонким стволом. «Сорокапятка». Их часто показывали в кино. И там же, в кино, говорили, что слабенькие это пушки. И не могут пробивать броню немецких танков. Или это говорили в фильмах о конце войны? О «тиграх»?
Артиллеристы сидели там же, в окопах, накрывшись шинелями и плащ-палатками. Если бы берег был не песчаный, то окопы уже, наверное, давно бы залило.
Наверху, почти возле самого края обрыва, были вырыты стрелковые ячейки. И даже какая-то огневая точка была сложена из нетолстых бревен и прикрыта сверху пластами неровно нарезанного дерна.
Чуть дальше, на опушке совсем еще молодой березовой рощи, между деревьями был натянут брезент, образуя нечто вроде навеса, под которым сидело десятка два бойцов. Судя по внешнему виду, недавно вышедших из окружения. Перед навесом прогуливался часовой с автоматом. Дальше стояла армейская палатка. И виднелся вход в блиндаж.
Перекрытие блиндажа было тоже из не очень толстых бревен. Все носило печать временности и какой-то торопливости в исполнении.
Серьезный и внушающий доверие вид имел только бронеавтомобиль, вооруженный пушкой, и черная, покрытая пылью и грязью легковушка.
Дверь в броневике была открыта, Севка увидел внутри человека в черном комбинезоне и танковом шлеме, оживленно разговаривавшего с кем-то невидимым в глубине машины.
Водитель легковушки дремал, оперев голову на руль.
И еще был пулемет, очень деловито глядевший на низкие тучи. Севка подумал, что в позе ссутулившегося на треноге пулемета читается обида и разочарование. Пулемет так хотел пострелять…
Севка улыбнулся своим мыслям, спохватился, осознав неуместность такой улыбки, и торопливо отвернулся от пулемета.
Капитан быстрым шагом подошел к блиндажу, и Севка только сейчас разглядел, что возле того тоже стоит часовой. Капитан спустился в блиндаж.
— Располагайтесь тут, ребята, — приказал Орлов и посмотрел на часы. — Отдыхайте. Раздвиньтесь тут, дайте поставить носилки.
Бойцы, сидевшие плотной группой, пытаясь укрыться от брызг и холодного ветра, подвинулись в сторону.
— Тут есть врач? — спросил Орлов, когда носилки поставили на землю.
— Нету, — ответил небритый боец с четырьмя треугольниками в петлицах. — Ничего тут нету, кроме, вон, пушки-мухобойки, десятка саперов и трех пограничников. И еще начальство минут тридцать назад подъехало…
Орлов глянул на часы, кивнул.
— А что за начальство?
— А бог его знает… Большое. Просто так броневик гонять не станут. Сам он в черном кожане без петлиц, но с ним два лейтенанта с автоматами. Думаю, не меньше генерала. — Небритый потер щеку и поморщился. — Если бы не он, нас бы уже, наверное, проверили и дальше отпустили…
— Как же, отпустили… — Рыжий красноармеец в разодранной на груди гимнастерке сплюнул в сторону. — Пограничники тебя, старшина, отпустят! Просмотрит тутошний командир документы и погонит всех нас в окопы — мост оборонять.
— И погонит, — согласился старшина. — А что делать? Пустыми окопами врага отпугивать?
— Отступать нужно, — сказал рыжий. — Мост зажечь… или рвануть… и отступать. Оборо-она… Это погода еще милует, а если бы солнце, так прилетели бы «юнкерсы» да все тут в мелкое крошево и перетерли. Я такое уже не раз видел. И пулемет этот ничего не сделает. Тоже мне — зенитка. Один самолет, а потом даже танков не нужно, прикатит на велосипедах команда и добьет тех, кто уцелел да убежать не додумался…
— Разболтался ты, боец, — ленивым голосом произнес Орлов. Рыжий бросил на него быстрый взгляд и отвел глаза. — Где прикажут, там и будем драться. Если мне прикажут в окопы идти — попрошу, чтобы тебя мне отдали. Ты же небось без оружия вышел? Винтовочку случайно посеял, когда на супостата в атаку шел? Раны в заднице, случайно, нет? Пикирующие бомбардировщики ужас как любят бомбами в задницы таких героев попадать. Их просто хлебом не корми, дай бомбой — да прямо в задницу…
Бойцы засмеялись, рыжий отвернулся.
Орлов посмотрел на часы, обернулся к мосту.
— Товарищ командир! — окликнул его часовой. — Вы бы не отходили от расположения…
— Само собой, извини, — улыбнулся Орлов. — Ты только крикни капитану, что полуторка к мосту едет…
Но капитан заметил машину и сам. Он вышел из дзота, накинул на фуражку с зеленым верхом капюшон плащ-палатки и быстрым шагом пошел к мосту.
Севка встал, вышел из-под навеса, чтобы тоже глянуть на машину, раз уж она привлекла внимание всезнающего и опытного Орлова.
Машина как машина. Такая же, как та, которую позавчера — всего лишь позавчера, мама родная! — расстрелял немецкий истребитель. В кузове — десятка полтора бойцов, Севка заметил масляный отблеск света на касках. Грузовик дисциплинированно остановился метрах в пяти перед мостом, по-видимому, по команде часового.
— Что там? — спросил Севка.
— Полуторка… — ответил Орлов.
— И что?
— Ничего. Повезло ребятам. Дорога — та, по которой мы ночью шли через поселок. Развилок нет нигде от поселка до моста. И если по дороге мерить, то сюда оттуда — километров пять. Уловил? Или с боем прорывались, или немцы куда-то ушли… — Орлов оглянулся на Севку. — Ты, случайно, когда в армии служил, в той, своей, из пулемета не стрелял? Из крупнокалиберного?
— Нет, — растерянно ответил Севка. — Только из автомата. А что?
— Ничего, это я так, на всякий случай.
Капитан с бойцами подошел к машине, из кабины кто-то ловко выпрыгнул, шагнул к капитану.
— Малышев! — негромко позвал Орлов.
— Я, товарищ старший лейтенант! — Малышев вскочил и подошел к Орлову.
— Не суетись, сержант. У тебя в винтовке обойма полная?
— Пять патронов. Я перед самым болотом заряжал.
— Хорошо. А из «ТТ» стрелял?
— Из «нагана». Из пистолета — не довелось.
Капитан вскочил на подножку грузовика, и тот медленно поехал через мост.
— Не нравится мне этот грузовик, сержант, — тихо сказал Орлов. — Не оттуда он едет…
— Но капитан документы проверил, пропустил…
— Все может быть. И на старуху бывает проруха. Давай-ка мы с тобой не будем расслабляться и посмотрим, что это такое приехало.
Фыркая мотором, грузовик выехал к дзоту, капитан спрыгнул с подножки, что-то сказал, указывая рукой на блиндаж. Грузовик проехал еще несколько метров и остановился перед бронеавтомобилем.
Из кабины выпрыгнул капитан, что-то сказал водителю, тот кивнул.
— Капитанов развелось… — пробормотал Орлов неодобрительно. — Сева, ты отойди в сторонку и переложи свой «наган» из кобуры в карман штанов… Или лучше под гимнастерку за брючной ремень. Но так, чтобы никто не видел, нечего народ нервировать…
Севка еще раз посмотрел на приехавшего капитана и пожал плечами.
Высокий, ладный. Движется как-то даже пританцовывая, словно весело ему. Светло-русый, глаза светлые. У Севки тоже, между прочим, светло-голубые глаза и светлые волосы.
— Добрый день! Капитан Срипников. — Капитан откозырял Орлову, тот улыбнулся в ответ.
— Старший лейтенант Орлов.
— Тоже в очереди на прием? — спросил капитан Скрипников. — Может, пропустите меня вперед? Я тороплюсь…
— Да пожалуйста, — широким гостеприимным жестом Орлов указал на блиндаж. — Только от меня ничего не зависит. Я тут просто отдыхаю после прогулки. А местное начальство принимает сейчас начальство заезжее.
— Кто-то из штаба армии. — Скрипников хлопнул себя ладонью по бедру. — Или даже фронта…
— Очень может быть, — согласился Орлов. — Если вы торопитесь, то идите… Как говорил приходской священник, ищущий да обрящет.
Скрипников оглянулся на полуторку, почесал щеку задумчиво.
— Ладно, попытаюсь…
— Там, в блиндаже, сейчас лейтенанта нашего допрашивают, — вмешался старшина. — Когда броневик и машина подъехали, минут через пять подошел боец и попросил нашего взводного туда пойти. Чего-то у него узнать хотели… может, обстановку?
— Ага… Значит, стоит подождать, когда лейтенант выйдет. Очень не любит высокое начальство, когда его отвлекают от дел. Машину нужно с дороги убрать, — спохватился Скрипников.
Он широкими шагами подошел к машине, водитель открыл дверцу кабины.
— Что мы видим? — вполголоса спросил Орлов у сержанта.
— Водитель мотор не заглушил, — тихо сказал Малышев. — И из кабины не вышел. А нормальный водила всегда что? Как только остановится, так сразу выходит по скатам ногой постучать, машину обойти…
— Молодец, — одобрил Орлов. — Еще что?
— Не знаю… Бойцы в машине как приклеенные сидят. Дождь моросит, промокли уже, наверное, а никто даже и не попытался слезть. Ни по нужде, ни закурить… Как не родные, честное слово… Я бы уже своих только матом на месте удержал, а эти сидят как примерные, по сторонам глазеют…
Грузовик медленно тронулся с места, из дзота вынырнул капитан-пограничник, крикнул что-то, неразличимое в шуме двигателя. Скрипников подошел к нему и стал объяснять, указывая на дорогу и машину.
— А вот если машина станет между блиндажом и дзотом, — сказал Орлов, — то можно будет…
Грузовик съехал с проезжей части и остановился как раз напротив выхода из блиндажа. Водитель двигателя не заглушил. Бойцы в кузове сидели неподвижно.
Скрипников достал из кармана портсигар, угостил пограничника, и они задымили возле дзота.
— А еще, Сева, обрати внимание. Все бойцы в кузове вооружены автоматами пепеде…
— И что?
— Ну, во-первых, автоматик скорее командирский… Во-вторых, откуда столько роскоши… и, в-третьих, они автоматы на коленях держат. Стволами наружу. Это же неудобно. Ставишь автомат прикладом на пол, руками придерживаешь… Почти пять с половиной килограммов веса.
— А у капитана ихнего, — перебил Малышев, — кобура с пистолетом на животе. И расстегнута. Он когда тут стоял, я обратил внимание. Под накидкой.
— Какой выносим вердикт?
— Что? — не понял старший сержант.
— Так что решим — немцы или наши?
— Ну… — задумался Малышев.
— Не нукай, не запряг. — Орлов повернулся к Севке: — А твое мнение?
— А я откуда знаю?
Севка все никак не мог понять, отчего это Орлов прицепился к капитану и его бойцам. Ну — сидят. Ну — дисциплинированные и вооруженные. Дальше что? Мотор не глушит, потому что собирается ехать дальше. Может, у него аккумулятор барахлит, заглушит мотор, больше не заведет.
— Предположим, — задумчиво сказал Орлов, поворачиваясь боком к грузовику. — И ты, сержант, не пялься, не нужно… Если они сейчас вдруг начнут воевать, то мы тут все поляжем героически. Пятнадцать автоматов — это не шутка. Ребята в бронеавтомобиле даже дверь закрыть не успеют. Если что. И, судя по всему, где-то неподалеку немцы. Сразу за своей группой они не поехали, дали возможность осмотреться, прикинуть варианты. Минут двадцать я бы дал диверсантам на такое дело. Ну, полчаса…
Орлов посмотрел на часы.
— Прошло десять. Капитан приехал, глянул и обнаружил тут дополнительный приз — высокого начальника. Севка, ты бы попытался его захватить?
— Наверное…
— Наверняка, — поправил Орлов. — И как? Штурмом? Не получится… Блиндаж хлипкий, но автомат его не пробьет. Я бы лучше вошел, перестрелял охрану, а тем временем мои орлы из кузова вымели бы здесь все. Ну, и пару гранат в дзот, как же без этого… Значит, в первую голову нужно войти за капитаном в блиндаж и прострелить ему башку.
— А если это не немцы?
— Значит, у Красной армии будет на одного капитана меньше. Ну, и тебя расстреляют…
— Почему меня?
— А потому что ты не умеешь стрелять из пулемета, — ответил Орлов. — Не дрейфь, Сева, я почти на сто процентов уверен, что это немецко-фашистская сволочь… У него еще минут пятнадцать есть на то, чтобы все провернуть. Значит, если через пять минут летеху-взводного из блиндажа не выпустят, капитан просто пойдет туда через часового. При любом раскладе ты, Сева, идешь за ним. Если часовой будет жив и попытается тебя остановить, ты его бьешь рукоятью револьвера в лицо. Лучше в нос. Нам нужно его не убить, а только оглушить, выиграть всего пятнадцать секунд. Дальше ты входишь в блиндаж и без разговоров стреляешь капитану под пилотку. И постарайся, чтобы пуля пошла снизу вверх, в потолок. Еще начальство подстрелишь невзначай… Время… время…
Орлов посмотрел на часы, бросил быстрый взгляд на капитана, докурившего папиросу, уронившего окурок и что-то со смехом говорившего пограничнику.
— Осталось минут десять…
Из блиндажа вышел лейтенант в выгоревшей, испачканной чем-то бурым гимнастерке. Вздохнув с видимым облегчением, он пошел к навесу.
— Внимание, — скомандовал Орлов.
— Но если все-таки…
— Я тебя сам пристрелю. — Орлов с недобрым прищуром посмотрел в глаза Севки. — Иди и стреляй. А потом бросай в сторону револьвер, падай на колени и кричи во весь голос, что это диверсант, только лицо не прячь, ищи взглядом глаза начальника, смотри в них просительно и жалостливо… у тебя получится, я знаю. Я в тебя верю…
Капитан Скрипников пробежал трусцой мимо Орлова, остановился перед блиндажом и стал что-то быстро говорить стоявшему в дверях автоматчику. Тот оглянулся вовнутрь, что-то спросил, потом шагнул в сторону.
Скрипников повернулся к машине и крикнул:
— Не глуши мотор, Петров! Через три минуты едем!
Капитан показал три пальца, чтобы водитель без сомнения понял, что именно три минуты понадобится капитану для того, чтобы…
Севка стиснул зубы.
Три пальца — средний, указательный и большой. А как бы показал тройку Севка? Правильно: указательный, средний и безымянный. А с большим пальцем цифры показывают немцы, про это Севка где-то читал. Не помнил, где именно, но помнил точно про эту особенность.
Значит, Орлов снова прав?
Севка решительно двинулся к блиндажу.
Часовой, стоявший снаружи, шагнул к нему навстречу, не снимая винтовку с плеча, протянул руку, чтобы остановить резвого политрука.
— Да у меня вот… — выпалил Севка, поднимая край гимнастерки, будто собираясь лезть в карман. — Очень важно!
— Нельзя… — Часовой, паренек лет двадцати, курносый, конопатый и с лопушистыми ушами, хотел объяснить, что без разрешения лейтенанта из конвоя начальства все равно нельзя входить, даже если очень нужно, но Севка ударил его револьвером в лицо, по этому самому конопатому носу.
Часовой выронил винтовку и схватился руками за лицо. Севка толкнул его в грудь и влетел в блиндаж.
Вот этого Орлов не учел — с улицы в блиндаже было почти темно. Сквозь узкое отверстие под самым потолком вовнутрь проникало немного света, но это не помогало, а скорее мешало, превращая людей, стоявших в глубине, в одинаковые черные силуэты.
…— А твоя задача, — сказал Орлов сержанту, когда Севка быстрым шагом пошел к блиндажу, — твоя задача, товарищ старший сержант, сделать так, чтобы меня не убили. Хотя бы в ближайшую минуту. Мне больше не нужно… Как только я прекращу стрельбу, бросай оружие и падай на землю с криком про диверсантов… Понял?
— Чего уж тут не понять… — Малышев пошел следом за Орловым.
— Ребята! — крикнул старший лейтенант, приближаясь к полуторке. — Ни у кого закурить не найдется? Сил уже никаких нет терпеть…
Поравнявшись с «ДШК», Орлов мельком глянул на него, потом повернулся к Малышеву и гневно закричал:
— Ты что с пулеметом сделал, остолоп? Кто же бросает оружие под дождем? Я тебя…
Орлов подошел к пулемету, взялся за ручки. Снова посмотрел на старшего сержанта, который что-то громко отвечал ему, извиняясь, наверное, но Орлов его не слушал.
Пятьдесят патронов в ленте. Пятнадцать человек в кузове полуторки. Калибр пули — двенадцать и семь, темп стрельбы — восемьсот выстрелов в минуту. Расстояние — десять метров.
Орлов рывком развернул пулемет и нажал на гашетку.
Пули ударили в деревянный борт, разнесли, не останавливаясь, его в щепу, и за несколько секунд перемололи всех сидящих в кузове людей в мертвое мясо. Никто даже не попытался выпрыгнуть или выстрелить в ответ. Тяжелые пули прошивали все навылет и уходили к низким серым тучам, чтобы сорвать на них свою неутоленную злость.
Тремя последними пулями Орлов разорвал в клочья водителя, и пулемет замолчал.
Оказывается, Малышев все это время кричал, стоя спиной к спине с Орловым, орал, надсаживаясь, что диверсанты, что скорее, что все сюда, в машине диверсанты…
Когда пулеметная очередь закончилась, Малышев оглянулся на Орлова и, отбросив в сторону винтовку, упал на колени, поднимая руки. Рядом с ним рухнул коленями в лужу старший лейтенант Орлов.
И их стали бить.

…Черные одинаковые силуэты. Севка почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Слева от входа — не Скрипников. Туда отступил автоматчик. Где-то еще должен быть один, старшина говорил, что двое охранников…
Мысли неслись вскачь, автоматчик слева начал движение, поворачиваясь к внезапно появившемуся в блиндаже чужаку.
Лейтенант в фуражке. И второй должен быть в фуражке. И начальство — наверняка в фуражке… а капитан Скрипников был в пилотке. В пилотке он был, точно.
Севка вскинул руку с револьвером.
Выстрел. Отдача отозвалась в руке, уши заложило.
Высокий человек в пилотке рухнул, капли крови полетели вперед, забрызгав тех, кто сидел за столом лицом к двери.
— Не стреляйте, — крикнул Севка, отбрасывая в сторону оружие. — Не стреляйте, прошу вас!
Он упал на колени, поднимая руки и продолжая кричать.
— Это немец! Слышите! Немец!
Только сейчас, в эту секунду, Севка понял, что его могут убить. Нет, он сознавал, что рискует, но больше боялся убить своего, советского, а теперь осознал, что и сам может погибнуть, расстрелянный в упор этими черными силуэтами.
И поэтому он кричал с неподдельным ужасом, вцепился побелевшими пальцами в край стола, запрокинув голову, пытаясь увидеть лицо того самого начальника, от слова которого теперь зависит жизнь Всеволода Залесского.
— Не стреляйте!
— Не стрелять! — прозвучало в блиндаже.
Севку ударили в лицо, швырнули на пол, устланный ветками. Навалились сверху, заламывая руки.
За дверью взревел пулемет.
— Посмотри, что там, — приказал спокойный голос.
Севка лежал, прижавшись щекой к листьям на полу, и продолжал шептать, крепко-крепко зажмурив глаза:
— Не стреляйте, это немец, немец… Не стреляйте…
Пулемет замолчал, послышались невнятные крики. Потом кто-то вбежал в блиндаж.
— Что? — спросил уверенный низкий голос, принадлежавший, по-видимому, начальнику.
— Старший лейтенант расстрелял из зенитного пулемета грузовик. Сказал, что это диверсионная группа…
— И что?
— Я посмотрел… Похоже, он прав. Немецкая рация, карты, ракетницы… Нужно тщательнее ознакомиться, но пока я приказал старшего лейтенанта не убивать.
— Значит, и этого можно поднять на ноги, — сказал начальник. — Поднимайте.
Севку поставили на ноги, но рук не отпустили. Кто-то невидимый смахнул у него с лица приставшие листья.
— Значит, так выглядит наш герой… — Человек встал из-за стола и подошел к Севке. — Черт, бывает же такое… Как зовут?
— Всеволод Залесский… — Севка спохватился, что назвал свое настоящее имя, но ничего уже поделать не мог.
— Значит, Залесский… — Человек в черном кожаном плаще внимательно смотрел в лицо Севки, словно изучал его. — Повернись к свету…
Севка повернул голову.
— Бывает же… — протянул человек в плаще. — Ты как понял, что это немец?
— Ну… — Севка дернул плечом и застонал — руку сразу же заломили.
— Отпустите его, — приказал человек в плаще и оглянулся на командира, все еще сидевшего за столом. — Вы бы, майор, пошли, глянули, что ли… Если это действительно диверсанты, то с минуты на минуту можно ждать атаки со стороны моста. Всех, кто есть, отправляйте в окопы.
— Есть. — Майор встал и вышел.
— Никита, давай за ним, — приказал человек в плаще. — Проследи, чтобы не рванули мост сгоряча. А ты присаживайся, политрук.
— Товарищ комиссар, у вас на лице кровь, — сказал кто-то из-за спины Севки.
— Это не моя. — Комиссар достал из внутреннего кармана платок и провел по лицу. — Все?
— Да.
— Ну и хорошо. Ты скажи водителям, чтобы заводились. Проследи, чтобы комдива в бронеавтомобиле разместили. И — минутная готовность. Нечего нам тут в отражении атаки участвовать.
— А как же…
— Не беспокойся, я сам как-нибудь справлюсь. — Комиссар сел за стол напротив Севки, устроившегося на ящике.
На вид комиссару было лет сорок — сорок пять. В углах глаз — морщинки, над переносицей кожа собрана в глубокие вертикальные складки. Взгляд спокойный, но Севка вдруг отчего-то подумал, что, не меняясь в лице и так же доброжелательно улыбаясь, этот комиссар спокойно разрядит пистолет в лицо собеседнику. Или прикажет его вывести в расход.
— Так как ты сообразил, что это диверсанты? — Комиссар сложил руки перед собой, как прилежный ученик, только пальцы что-то бесшумно выстукивали, медленно-медленно.
— Это мой командир, старший лейтенант Орлов…
— Тот, что с пулеметом?
— Наверное. В смысле — да. Он увидел и понял… А я… я уж потом, когда капитан… то есть немец, своему водителю показал тройку рукой… вот так…
Севка поднял руку и оттопырил три пальца с большим.
— А это по-немецки…
— Наверное… — кивнул комиссар. — На таких вещах и прокалываются обычно. По мелочам. То есть из-за такой ерунды немцы лишились удовольствия лично поболтать со мной…
— Товарищ комиссар, — позвали от входа. — Тут старший сержант Малышев просится к вам, говорит — очень важно. Говорит — вопрос государственной безопасности.
— Ну, раз говорит — впускай. — Комиссар посмотрел на Севку. — Твой сержант?
— Мы вместе шли… — Севка оглянулся на дверь.
Какая такая государственная безопасность? Что еще придумал старший сержант Малышев?
Севка сжал руки в кулаки.
Чего это его интересует сержант? Ему нужно думать о своей судьбе. Стоит комиссару задать вопрос о прошлом… или только проверить документы. И все. Все.
И шутить он не станет.
— Разрешите? — старший сержант Малышев вытянулся у входа.
— Входи, сержант. Что у тебя?
Малышев протянул комиссару сложенный лист бумаги.
— Что это? — спросил комиссар.
— Записка вам от старшего лейтенанта Орлова, — отчеканил Малышев. — И вот тут еще карта.
Комиссар взял записку, развернул ее… Вздрогнул, посмотрел на сержанта, перевел взгляд на Севку. Еще раз перечитал записку.
— Сержант, позови сюда лейтенанта Ивановского, он, наверное, возле входа… — голос комиссара чуть дрогнул.
Когда лейтенант вошел, отодвинул Малышева, комиссар положил записку перед собой текстом вниз и несколько раз провел ладонью, разглаживая.
— Никита, сейчас очень аккуратно выйди наружу, без разговоров выруби старшего лейтенанта Орлова… Только выруби, он мне нужен живым. И тащи сюда.
— Есть. — Лейтенант вышел из блиндажа.
— Как зовут этого Орлова? — спросил комиссар.
Желваки дернулись у него на лице.
— Данила, — сказал Севка и похолодел, увидев, как меняется выражение лица комиссара, как мгновенно исчезает даже подобие улыбки, проступают сталь и камень. И лед.
— Отчество?
— Я не помню…
— Ефимович, — сказал Малышев. — Старший лейтенант Данила Ефимович Орлов.
— Так… — Комиссар выпрямился, в руке его вдруг оказался пистолет. — Данила Ефимович Орлов… Это ж сколько ему сейчас? Лет сорок пять?
— Да нет, он сказал, что двадцать шесть… — Севка растерянно смотрел на небольшой пистолет, очень уместно выглядевший в руке комиссара.
— А на вид?
— Да столько же…
— Может, не он… — пробормотал комиссар, взял записку в левую руку, еще раз перечитал. — Тогда почему?..
— Нет его, — выпалил влетевший в блиндаж Ивановский. — Ушел. Только-только, говорят, был и исчез… Прикажете догнать? Только…
— Что?
— Танки на той стороне. Две штуки. И пехота до роты.
— Значит, нужно уходить. — Комиссар спрятал пистолет в карман, прошел к выходу.
Севка осторожно перевел дыхание.
— А что там еще за карта? — спросил комиссар.
— Вот. — Малышев протянул свернутую топографическую карту.
— Хорошо. — Комиссар ее взял, и, не разворачивая, сунул за борт плаща. — Старший сержант свободен, а политрук… политрук следует за мной. Никита, подними его револьвер, и поехали.
Со стороны реки доносились выстрелы пушек и пулемета. Один снаряд взметнул фонтан песка возле дзота.
— В машину. — Комиссар пропустил Севку на заднее сиденье, сел рядом и захлопнул дверцу.
Лейтенант сел на переднее сиденье возле водителя.
Вначале тронулась легковушка, потом за ней двинулся бронеавтомобиль.
Севка оглянулся — старший сержант Малышев стоял возле блиндажа и растерянно махал рукой.
Дождь стих, на дороге стояли лужи, в которых отражались стремительно несущиеся облака.
— Всеволод, — комиссар потер переносицу, — у старшего лейтенанта на лице были особые приметы?
Севка пожал плечами.
— Ты его давно знаешь?
— Позавчера познакомились, вместе выходили из окружения… А что?
— Ничего, наверное… Мало ли бывает на свете совпадений…
Севка прикрыл глаза, пытаясь мысленно представить себе лицо Орлова.
Обветренная кожа, черные брови и ресницы, зеленые глаза. Четко очерченные скулы. И тонкая полоска от внешнего края левого глаза к виску. Шрам.
— Шрам у него. Вот тут. — Севка показал пальцем на своем лице. — Старый.
— Так говоришь, что всего два дня знакомы? — задумчиво произнес комиссар. — Может, подскажешь, что он имел в виду, когда написал, что очень советует спросить у тебя точную дату твоего рождения и выбить честный ответ?

Глава 4

31 июля 1941 года, 05 часов 20 минут. 
Западный фронт 
— Кто бы мог подумать, что бывают такие шустрые лейтенанты, — сказал Сличенко и поморщился. — Ведь упал же, кровь из виска…
— Наверное, пуля прошла вскользь. — Егоров осторожно, как мог, стащил с капитана гимнастерку. — А у вас — навылет.
— Что-то в «тэтэшках» есть и хорошее. — Сличенко закрыл глаза, вдохнул и выдохнул сквозь зубы. — Высокая пробивная способность, например… Пуля из «нагана» могла бы остаться внутри… А из немецкого «парабеллума» — так вообще разворотить все к черту. Все-таки девять миллиметров…
Капитан застонал, когда Егоров стал накладывать ему на плечо повязку.
— Ничего-ничего, — пробормотал Егоров. — Я, конечно, не медсестра, но и тут не разорванный живот… потерпите.
— А я и не спорю… — прошептал Сличенко. — Обидно немного… Я последние годы стрелял из стадвадцатидвухмиллиметровых гаубиц… Сейчас у меня — стотридцатидвухмиллиметровые установки… а чуть не помер от семь шестьдесят два… Обидно?
— Справедливо, — серьезно ответил Егоров. — Еще справедливее было бы, если бы пуля попала прямо в лоб.
— Серьезно? И тогда получилось бы, что смерть этих людей, — Сличенко открыл глаза и посмотрел на тела убитых, — их смерть была бы вообще бессмысленна. Твою мать…
— Все-все, я уже завязал. — Егоров выпрямился, уперев руки в поясницу. — Сами наденете гимнастерку?
— Если вам не трудно — помогите. Если буду орать — не обращайте внимания. Я вообще плохо переношу боль… — Сличенко поднял правую руку и посмотрел на Егорова.
Тот вначале не понял, что от него требуется, потом сообразил и помог капитану подняться.
— Значит, гимнастерку… — выдохнул Сличенко.
На висках у него выступили капельки пота, лицо побледнело. Наверное, капитан и в самом деле плохо переносит боль, подумал Егоров, но сейчас держится вполне пристойно. Сам военинженер был дважды ранен еще в Гражданскую, помнил ту ослепительную боль, что приходит после минутного недоумения.
Удар или толчок — ты удивленно смотришь на дырку в своей шинели, потом оттуда — из отверстия в одежде — вдруг появляется кровь, и ты успеваешь вначале почувствовать досаду по поводу испорченной вещи, потом — жалость к себе самому и только потом — боль.
Во всяком случае, так было с Егоровым. И еще военинженер помнил, что орал, ничуть не стесняясь, корчился на земле, пока ему делали перевязку. А второй раз, когда шуметь было нельзя, когда его крик мог выдать в ночи местоположение всего отряда, Егоров чуть не откусил палец приятелю, который попытался зажать ему рот.
Так что капитан держался молодцом. И когда Егоров натягивал ему на руку гимнастерку поверх повязки, только замычал что-то нечленораздельное. И побледнел, словно собирался падать в обморок.
— Все нормально. — Егоров на всякий случай схватил капитана под руку, и тот оттолкнул его не сразу — стоял с минуту, приходя в себя.
Над лесом низко пролетел самолет. Егоров поднял голову, но рассмотреть не успел.
— Бомбардировщик «Ю-87», — сказал Сличенко. — Пикирующий бомбардировщик. Рано что-то они…
— Наступление.
— Прорыв, Артем Егорович. Прорыв… — невесело засмеялся Сличенко. — Очередной. Похоже, мы с вами можем оказаться в окружении. Вы никогда не попадали в окружение? Это очень забавно, а иногда даже и поучительно. Идет по полю к лесу группа красноармейцев во главе с командирами… сотни три или даже пять, знамя полка несут, а то и дивизии… И вдруг на дороге появляется немецкий мотоцикл — два запыленных тевтона в стальных шлемах и кожаных плащах. Казалось бы, ерунда. В другое время эти мотоциклисты бросились бы наутек, а бойцы и командиры даже внимания на них бы не обратили, но то в другое время… А сейчас мотоциклисты живенько с ходу открывают огонь по колонне, а колонна вместо того, чтобы залпом из трех или даже пяти сотен винтовок разнести наглецов в клочья, бросается бегом к лесу, теряя вещмешки и винтовки… и бойцов, между прочим, тоже теряя… не потому бегут, что струсили, а потому, что в окружении. Когда вокруг враг, ты начинаешь думать иначе, чувствовать не так, дышать по-другому… Вы сейчас куда?
Егоров вздрогнул — капитан сменил тему слишком резко. Егоров даже и не думал об этом, просто перевязывал человека.
Куда он сейчас? На дорогу? Попытаться добежать до станции? Так вряд ли эшелон его ждет, что бы там ни пытался сделать Мовсесян. Пикировщики уже проснулись, и это — повод поторопиться.
Значит, выйти на дорогу и идти на встречу с первым мотоциклистом? Сличенко ждал, не торопил. Он прекрасно понимал, что в такой ситуации человеку лучше дать возможность все понять самому. Осознать, что другого выхода нет. Разумного выхода нет.
— Нужно их похоронить, — сказал наконец Егоров.
Капитан пожал плечами и поморщился от боли:
— У нас нет времени.
— Нужно похоронить, — упрямо повторил военинженер. — Что мы — не люди?
— Нет, — спокойно сказал Сличенко. — Мы не люди. Мы — орудие мести. И у нас нет времени на сантименты и прочие ритуалы. Нам нужно успеть замаскировать машины, пока самолеты их не засекли. Нам нельзя рисковать…
Егоров посмотрел на тела убитых, перевел взгляд на небо.
— Что нужно сделать? — спросил Егоров.
— Нужно загнать машины под деревья, нарубить или наломать веток, набросать на капоты… И все это вам придется сделать одному.
— А вы?
— А я попытаюсь оттащить тела куда-нибудь в сторонку, чтобы воронье не налетело и не… — Сличенко потер правой рукой лоб. — Не демаскировало это место… Приступаем…
Капитан переступил через свой автомат, лежавший на прошлогодних листьях, и подошел к телам, наклонился, ухватил лейтенанта за ремень на спине и потащил к деревьям. Мертвое тело согнулось, руки и ноги тащились по земле, как тряпичные.
Егоров отвернулся, снял зачем-то фуражку, потом снова надел ее и пошел к машине.
Капитан тела оттаскивал недалеко, оказалось, что в пяти метрах от машин есть неглубокая промоина. Туда Сличенко и сбрасывал трупы.
Егоров по очереди отогнал грузовики, нарубил саперной лопаткой, найденной под сиденьем, ветки с кустарника, уложил их на капоты машин, а Сличенко все еще перетаскивал убитых. Ему было тяжело — одной рукой, с кровоточащей повязкой на левом плече, но он не попросил помощи и даже не посмотрел на Егорова. Тащил, останавливался, чтобы передохнуть и дать возможность темноте перед глазами рассеяться, и снова хватался за ремень убитого.
Когда оказалось, что Егоров тащит мертвеца вместе с ним, Сличенко ничего не сказал и не поблагодарил.
— Нужно было документы у них собрать, — сказал Егоров, когда они сбросили в промоину последний труп.
— Хотите, я туда и свои документы брошу? — Сличенко прислонился спиной к дереву и вытер ладонью со лба пот. — Нам не нужны имена…
— Но их родственникам…
— А кто передаст весточку родственникам? — Сличенко дышал хрипло и часто. — Я? Я не планирую выжить в этой операции… И, боюсь, не могу гарантировать выживание и вам… Если, конечно, вы прямо сейчас все не бросите и не уйдете…
— И вы меня отпустите?
— Я могу и промазать… — Сличенко посмотрел в глаза военинженеру и подмигнул. — Вполне могу промазать, если вы пойдете прямо сейчас, быстро и по возможности часто меняя направление движения… У меня, если честно, руки трясутся и в глазах легкое двоение… Вы вполне можете усколь…
Сличенко съехал спиной по стволу дерева, глаза закатились, а тело стало заваливаться в сторону, на раненое плечо. Егоров подхватил капитана и осторожно уложил его на землю.
Над лесом пролетело несколько самолетов, Егоров снова вскинул голову и снова не успел.
— «Фокке-вульф» «Сто девяностый», — не открывая глаз, сказал Сличенко. — Четыре штуки. А вы все-таки решили не убегать… Это почти самоубийство, уважаемый Артем Егорович…
— Заткнитесь, — прошептал Егоров.
— А хотите, я угадаю, какое отчество было у вашего отца? — Сличенко открыл глаза и попытался встать, опираясь о дерево.
Рука соскользнула, и он бы упал, если бы Егоров не помог.
— Вашего отца звали Егор Егорович Егоров… — сказал Сличенко. — Угадал?
— С чего вы взяли?
— А смотрите — вы Егорович. Значит, ваш отец — Егор Егоров. Если бы он был, скажем, Иванович, то вряд ли удержался бы от соблазна поименовать вас Егором Егоровичем Егоровым. Если он этого не сделал, значит, сам уже попал под такое родительское одолжение. Нет?
— Вы бредите…
— Это от болевого шока, — пояснил Сличенко. — Мне бы часика два поспать… Я уже третьи сутки на ногах…
— Понимаю вас… Пойдемте, куда нужно идти?
Сличенко по дороге подобрал свой автомат, окинул взглядом замаскированные грузовики и показал большой палец Егорову.
— Ну, сразу чувствуется инженер… Кстати, товарищ военинженер первого ранга, давайте договоримся о том, что с нами всеми произошло…
— Вы задумали глупость, а я с вами согласился… Семь человек уже умерло…
— Восемь, — поправил Егорова капитан, — но не в этом дело. А дело в том, что я и мой комиссар… политрук Сергей Валентинович Лушников, пошли вам навстречу, нарвались на немцев. В бою я был ранен, политрук Лушников и ваши люди погибли… Понятно?
— Значит, вы еще и своего комиссара…
— А что мне оставалось делать? Это с вами можно разговаривать, оперируя категориями логики и эффективности. А он четко помнил приказ и осознавал неизбежность его выполнения. Ему сказали, что вверенная мне батарея должна нанести удар. И что ни одна установка не может попасть в руки врага целой. И что он отвечает своей жизнью и, что гораздо важнее, партбилетом за подрыв установок… Моя идея просто не вписывалась в его видение мира… — Сличенко споткнулся и чуть не упал. — Это даже неплохо, что меня подстрелил лейтенант, никого теперь не удивит исчезновение комиссара. А если даже и удивит… Послушайте, Егоров… У вас нет каких-нибудь других эмблем для петлиц? Без этих баллонов и призрака посередине?
— Нет, — коротко ответил Егоров, которого совершенно не привлекала мысль поболтать с начинавшим, кажется, бредить Сличенко.
— Жаль… А если кто-то из бойцов… или моих лейтенантов обратит внимание и спросит? Что мы с вами будем говорить? Давайте мы вам вообще петлицы срежем… будто вы струсили и попытались избавиться от знаков различия. Шучу, шучу, не нужно так на меня смотреть… — Сличенко остановился, оперся правой рукой о дерево и несколько минут стоял, наклонившись, словно восстанавливал дыхание после долгого бега. — И ведь, казалось бы, пустяковое ранение… В кино пуля в плечо — так, ерунда, повод для короткого стона и мужественной улыбки… Вот сейчас меня стошнит… вы отойдите в сторонку, чтобы я не…
Сличенко вырвало.
— Водички нет? — отплевываясь, спросил капитан.
— Нет, — ответил Егоров.
— И ладно. — Сличенко провел по подбородку рукой, вытер ладонь о ствол дерева. — Не очень и хотелось… Пойдемте, тут, если напрямик, недалеко… километра два…
Они шли почти час, прежде чем их окликнул часовой.
— Свои, — сказал Сличенко. — Свои… Где Мордасов?
— Товарищ лейтенант у машин, — отрапортовал часовой.
— Значит, пошли к машинам… — Сличенко махнул здоровой рукой и прошел мимо часового, бросив на ходу: — Этот военинженер первого ранга — со мной. И крикни, чтобы ко мне прислали санинструктора, нужно поменять повязку… и таблеточку какую-нибудь скушать… Больно. Понимаешь, товарищ красноармеец? Больно…

В принципе, Севка неплохо переносил боль. Когда в детстве свалился с дерева, то без вопля и крика пришел домой, попытался скрыть свой перелом со смещением от родителей и заорал, только когда отец хлопнул его по плечу, здороваясь.
И когда грохнулся со скейта на спуске и скользил метров пятнадцать, оставляя на асфальте кожу с колен и локтей, не орал и не плакал, а шипел только сквозь зубы, подвергнутый обработке йодом.
В общем, Севка в этом смысле в себе был уверен. Нет, мысль о пытках и истязаниях у него вызывала почти панику. Там вырванные ногти, сдираемая кожа представлялись ему непереносимыми, но, наверное, не из-за болевых ощущений, а из-за необратимости разрушений тела. А боль… Ну, что боль? Поболит и перестанет, как говорила бабушка.
Севка просто не представлял себе, что боли может быть так много. И что она может быть такой… изысканной, что ли… И даже без тех самых разрушений.
Его не рвали на части, не подключали к электричеству и не подвешивали на дыбе. Его просто били. Даже не били, а бил — молчаливый улыбчивый мужчина лет сорока, со светлыми глазами и повадками профессионального массажиста.
При первой встрече он улыбнулся приветливо, молча кивнул, здороваясь, снял пиджак, повесил его на вешалку возле двери. Не торопясь, закатал рукава на белоснежной рубашке.
Севке даже показалось, что мужчина с неодобрением посмотрел на его руки, скованные наручниками за спиной. Потом, кстати, оказалось, что наручники мужчине действительно не понравились, на следующем сеансе Севку уже не заковывали, а связывали мягкой веревкой.
Мужчина подошел к Севке, сидящему на табурете, а тот даже не успел убрать с лица улыбку, которую изобразил на всякий случай.
И пришла боль.
Нельзя даже сказать, что Севку избивали. Не было широких замахов, брызг крови, хруста зубов — да и не нужно было всего этого. Вполне хватало коротких, размеренных тычков. В корпус, по рукам, снова в корпус, в бедро.
Севке даже в голову не пришло, что можно такое молча терпеть. Севка кричал, извиваясь, несколько раз падал с табурета на белоснежный кафельный пол, на втором сеансе рассек бровь о край табуретки, после чего его стали подвязывать руками к крюку на потолке. Севка стоял посреди комнаты, подняв руки, а мужчина с повадками массажиста, не торопясь, работал.
Массажист работал четко, спокойно, не демонстрируя злости и не угрожая. Он выполнял ритуал, за долгие годы ставший для него почти рутиной. Четко, экономно и чертовски эффективно.
Каждый день был похож на предыдущий. До боли похож.
Севку будил один из двух постоянных охранников: либо Дятел — высокий худощавый парень с острым носом, либо Горилла — приземистый, с длинными руками, мужик под пятьдесят. Вот они как раз Севку не обижали, у них были другие обязанности — проводить в туалет, принести еду, доставить в соседнюю с его камерой комнату и зафиксировать на месте допроса.
Через два часа они его отвязывали, снова отводили в туалет — хотел он этого или нет, позволяли умыться, а потом возвращали в пыточную, где уже стоял небольшой стол и два стула. На один сажали Севку, на другом размещался комиссар. И начинал разговор как ни в чем не бывало.
Комиссар даже записей практически не вел, просто задавал вопросы и внимательно выслушивал ответы. И то, и другое комиссар делать умел превосходно.
Это Севка понял еще в машине, когда комиссар процитировал ему записку Орлова.
— …что он имел в виду, когда написал, что очень советует спросить у вас точную дату вашего рождения и выбить честный ответ? — спросил комиссар.
Он не стал ни кричать, ни делать страшные глаза, просто поинтересовался как бы между прочим, предложил вместе подумать над странным предложением странного же старшего лейтенанта.
«Суки брехливой», — подумал Севка. Это ж он за что так поступил с Севкой? Ведь обещал, что приведет… не сдаст, не подкинет, а даже, наверное, расскажет о Севке хоть что-то. То, например, что Севка достойно вел себя под огнем, что не захотел Севка сдаваться в плен к немцам.
Вместо всего этого Орлов послал Севку почти на верную смерть, а потом передал писульку. «Спросить точную дату» и «выбить честный ответ». Сволочь.
Как тут можно спокойно отвечать на вопрос комиссара?
Просто сказать, что родился… родится через сорок восемь лет? И что даже не знает, как сюда попал? И что попал сюда из две тысячи одиннадцатого года и что советской власти уже давно нет, Союз развален и чекистов называют кровавой гебней? Очень весело все это будет звучать на прифронтовой дороге.
А комиссар ждал, внимательно глядя в лицо Севки. И не торопил. И не требовал отвечать, сообщать точную дату рождения и не грозил расправой и пытками.
— … — сказал Севка.
И замолчал.
Машина вильнула в сторону, Севку качнуло к дверце.
— Петрович, ты бы аккуратнее, — не сводя взгляда с Севки, попросил комиссар.
— Куда уж… — буркнул водитель. — Сами ж видели, когда сюда ехали, что на дороге творится…
Севка посмотрел — машина как раз двигалась мимо нескольких искореженных обгорелых грузовиков. Вздрогнул, увидев неподвижные тела на обочине.
— Покойников так и не убрали, — сказал водитель. — Нужно было сказать…
— Уже и не успеют, — тихо ответил комиссар.
— Не успеют… — сказал водитель. — От самой границы своих оставляем и оставляем…
— Ладно. — Комиссар спрятал записку в карман плаща, достал карту, которую ему от Орлова передал старший сержант. — Что тут у нас? Та-ак… Значит…
Крупные капли дождя бились в лобовое стекло и разлетались брызгами.
— Откуда вы шли? — спросил комиссар, не отрываясь от карты, которую развернул на коленях.
— Я… — Севка облизал губы. — Я не знаю.
— То есть?
— Я не знаю, откуда мы шли… я не помню. Мы встретились с Орловым возле дороги. Там…
Севка неуверенно махнул рукой.
— Потом пошли через лес, наткнулись на окруженцев, их накрыло бомбами, тех, кто уцелел, Орлов повел к мосту.
— К мосту… — повторил комиссар, разглядывая карту. — Шли через поселок Ключи?
— Нет. В смысле — может быть. Там были дома… я не знаю названия…
— В интервале с четырех сорока до пяти семнадцати?
— Не знаю. Наверное… Солнце еще, кажется, не встало. Или встало, но там были тучи… У меня нет часов… — Севка никак не мог успокоиться и прийти в себя.
А кроме того, вопросы комиссар задавал странные. И откуда он мог знать про время, в которое они прошли тот проклятый поселок? Просто посчитал расстояние по карте? Так они сделали крюк…
— Когда окруженцев бомбили, вы тоже время не заметили?
— Утром. Но уже засветло. Солнце встало… — Севка вздохнул. — Мы переночевали в лесу, потом пошли, натолкнулись на часового…
— Около семи утра… — тихо сказал комиссар.
— Наверное…
— А что такое может быть отмечено на карте как пещера? — спросил комиссар.
— Ну… там была небольшая пещерка под корнями дерева… Мы случайно наткнулись…
— Случайно… — сказал комиссар и протянул карту Севке: — Вот тут?
Севка карт читать не умел. Нет, географию он знал неплохо, мог уверенно найти на карте мира или в атласе практически любую страну или остров, но военные топографические карты казались ему не слишком понятными абстрактными рисунками.
На карте Орлова было много пометок карандашом. И комиссар указывал пальцем на одну из них, возле которой мелкими буквами, но очень четко значилось: «пещера, без ограничения по времени». А чуть левее — «авианалет» и цифры — 7-41. И на несколько миллиметров ниже этой надписи — «часовой».
— Странные надписи, не находите? — поинтересовался комиссар. — Орлов делал пометки все время? Будто вел дневник?
Севка задумался. Орлов один раз возился с картой утром, в лесу. И даже что-то, кажется, помечал. Но это было до встречи с окруженцами, до налета и до поселка.
Севка пожал плечами.
— Ладно, может быть… — Комиссар провел пальцем по карте. — А вот тут?
Обозначение моста Севка узнал. И вздрогнул, прочитав рукописную пометку рядом со значком: «9-15 до 9-45».
— Это Орлов написал сразу после перестрелки, как думаете? — спросил комиссар. — Достал карту и записал на всякий случай, для памяти…
— Наверное, — сказал Севка. — Не мог же он это написать до начала…
Севка осекся.
Мог.
Если был немецким агентом и точно знал, когда появится капитан Скрипников со своими диверсантами.
— Он не мог… — пробормотал Севка.
— Вы имеете в виду, что он не мог быть немецким агентом? — уточнил комиссар. — Только потому, что перебил диверсионную группу?
— Не только… Я видел, как он убивал немцев… И он мог сдаться им в любой момент, если бы хотел… И зачем ему все это делать?
— Хороший вопрос, — кивнул комиссар. — Очень хороший… И есть несколько вариантов хороших ответов. Один из них — чтобы внедрить вас… Не смотрите на меня так, это я для разминки, в порядке бреда, так сказать. Слишком сложное получается мероприятие. Гораздо более реалистичным выглядит то, что он хотел ввести кого-то другого, кого-то из бойцов. Того же сержанта…
— Сержант был с окруженцами, когда мы пришли.
— И к тому же сержант лично передал мне записку и карту… — Комиссар еще раз взглянул на карту, потом сдвинул рукав плаща и взглянул на часы. — Петрович, на перекрестке, возле танка, останови. И просигналь на броневик.
Водитель кивнул.
Комиссар свернул карту и снова сунул ее за борт плаща.
— Значит, расскажите мне подробно все с того момента, когда… в общем, с какого момента помните. У вас есть минут десять.
И Севка рассказал.
Комиссар слушал, не перебивая. Даже когда Севка дошел до столкновения с пленными, комиссар не стал ничего уточнять.
Машина остановилась.
Лейтенант выскочил из нее, держа автомат в руках, огляделся.
— Выйдем, — сказал комиссар, открывая дверцу.
Шел дождь, комиссар поднял воротник плаща, снова взглянул на часы.
Севка стоял возле него, ежась под ударами холодных капель.
От бронеавтомобиля, остановившегося неподалеку, к комиссару подбежал второй лейтенант.
— Что там у комдива? — спросил комиссар.
— Бредит. Я ему сменил повязку, но лучше бы его побыстрее…
От взрыва, казалось, вздрогнула земля, птицы с криками взлетели с деревьев к низким тучам. Еще несколько взрывов прогремели один за другим.
— Десять тридцать семь, — взглянув на часы, пробормотал комиссар. — Минута в минуту. Железнодорожная станция Хлопово. Эшелон с боеприпасами. Никита, Костя, по машинам. Я тут немного поговорю с младшим политруком, через две минуты отправляемся.
Комиссар поманил Севку пальцем и отошел к деревьям.
— Вот теперь у меня возник вопрос, — сказал комиссар. — И очень злободневный.
Комиссар снова развернул карту:
— Вот, обратите внимание — пометка и надпись: «10–37, Хлопово, состав с боеприпасами». Вот это точно написано до события. И тут уже совершенно понятно, что Орлов знал о подрыве. Согласны?
— Да.
— Но важно не это. Важно то, что тут еще есть на карте. Смотрите. В пяти километрах дальше по этой дороге надпись: «с 10–40 немецкие танки», а также имеется стрелка на проселок. И еще одна пометка: «до 12–39». А дальше, возле села Степаново, надпись: «до полуночи».
— И что это значит?
— В общем, ничего. Если не учитывать, что возле Сепаново — полевой аэродром, на котором стоит мой самолет. И что я собирался ехать по дороге, потому что так ближе и надежнее. И если надпись на карте не врет, то мы приехали бы как раз к танкам. Значит, мы можем наплевать на предсказания Орлова и ехать прямо, а можем свернуть. Но тогда мы можем попасть в засаду уже на проселке… Хотя очень сложно получается… Неоправданно сложно. Вы бы как поступили?
— Я? — Севка взглянул на карту. — Ну…
— Давайте сделаем выбор более актуальным. — Комиссар спрятал карту. — Если мы наскакиваем на засаду, то вы умираете первым. Это я вам могу пообещать твердо. Итак, выбирайте маршрут.
Суки. Сволочи. Все — уроды. И каждый норовит подставить или убить. И каждый угрожает, и нет никакого выхода. Можно попытаться прыгнуть в сторону и побежать, Севка даже оглянулся по сторонам.
Не дождетесь!
Не побегу.
— В объезд, — сказал Севка разом охрипшим голосом. — По проселку.
— Значит, по проселку, — кивнул комиссар. — Как скажете…
«Как же, — подумал Севка, — как скажете! Все ты уже сам решил, все прикинул».
Севка пошел к машине, когда комиссар его окликнул.
— Когда вы родились?
— Двадцать восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, — четко ответил Севка и повторил: — Двадцать восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Дату рождения вы у меня выяснили, осталось только убедиться, что это честный ответ. Здесь начнете выбивать?
Комиссар не ответил.
Они больше не обменялись ни единым словом до самого аэродрома. Да и в самолете Севка только ответил отрицательно на предложение перекусить, молча забился в самый конец железной лавки ближе к хвосту.
Летели они часа три, за это время их дважды обстреляли с земли, снаряды рвались, как показалось Севке, прямо за иллюминатором, перед самой посадкой что-то загрохотало, будто колотили палкой по пустой железной бочке, Севка даже испугаться не успел, когда увидел, что в стенке самолета, в метре от него, появились четыре отверстия. И столько же на противоположной стороне. Только потом Севка сообразил, что это стрелял истребитель, и черт его разберет — немецкий или свой, перепутавший цель.
И в машине Севка молчал, пока его везли по темным улицам и, кажется, по лесу.
Молчал, когда его раздели и выдали вместо формы какую-то парусиновую робу и штаны, больше похожие на пижаму. Вместо сапог — тапочки из той же парусины. «Белые тапочки», — с черным юмором отметил Севка.
Севка собирался молчать и дальше.
Он не знал, что это от него теперь не зависит.
Заговорил он после первого же сеанса с массажистом. Нет, не закричал — кричал он во время сеанса, выл, дергался, с ужасом и отвращением понимал, что плачет, просит прекратить, — и ничего не мог с собой поделать. У него ничего не спрашивал невысокий мужчина со светлыми до прозрачности глазами и светлыми волосами. Просто причинял боль.
Причинял-причинял-причинял… А Севка кричал-кричал-кричал…
Когда боль прекратилась, и массажиста сменил комиссар — вот тут Севка заговорил — торопливо, сбивчиво, с готовностью и даже с желанием.
Он должен убедить комиссара. Должен убедить.
А то, что его били, — понятно. Его просто хотели подтолкнуть, раскачать, давали понять, что его ждет, если он откажется отвечать на вопросы.
Севка несколько раз повторил свою биографию, подробно изложил, каким стал Харьков, честно рассказал о том, что стало с компартией и социализмом, о войне рассказал все, что смог вспомнить, о Дне Победы, о Сталинграде, о высадке союзников в Нормандии в сорок четвертом…
Комиссар слушал, не перебивая, изредка делал какие-то пометки в записной книжке, и по выражению его лица нельзя было понять — верит он или нет.
На стене над дверью висели часы.
Севка мог видеть, сколько времени продолжалось избиение, и от этого становилось еще хуже. И мог засечь, сколько именно времени длился допрос. Били его два часа, допрашивали — три. Потом комиссар вышел, Севке принесли еду — очень неплохой борщ, картошку с котлетой, компот или морс. И Севка подумал, что это — хороший знак.
Сейчас он поест и разговор — разговор! — продолжится.
Но когда Севка, которого выводили в туалет, вернулся, то ни стола со стульями, ни комиссара в комнате не было. А был тот самый улыбчивый массажист.
Ночью Севка не спал, тихонько подвывал, пытаясь унять боль в теле, кусал губы, чтобы не разреветься в голос. Все происходящее было несправедливым и нечестным. Он ведь не врал. Он говорил правду, все, что мог вспомнить. И честно предупреждал, где мог напутать.
Про Перл-Харбор он вспомнил, но забыл точную дату и выкрутился, сообразив, что японцы бомбили американскую базу в первое воскресенье декабря. По фильму вспомнил и сообразил. Сталинград был зимой, это он тоже помнил по хронике. А Курская дуга — летом.
На второй день он спохватился и вспомнил о Власове. И рассказал, насколько помнил подробно, о Русской освободительной армии. Каким-то чудом вытащил из памяти рассказы Богдана о войне, о Курчатове вспомнил из курса школьной физики, о Королеве и о двенадцатом апреля, кажется, шестьдесят третьего года, о Хиросиме и Нагасаки вспомнил и о том, что бомбить их будут уже в самом конце войны — в сорок пятом.
На третий день его охватили злость и безысходность. Как бы он ни насиловал свою память, как бы ни выворачивал ее наизнанку, все шло по заведенному распорядку — побои, допрос, побои, бессонная ночь, и снова по кругу.
Севку начинало трясти только от мысли о неизменной улыбке на губах массажиста, сердце начинало колотиться как бешеное, когда в замке его камеры поворачивался ключ и на пороге появлялся Горилла или Дятел.
На четвертый день обработки Севка попытался спрятаться под кровать, когда за ним пришли. Понимал, что выглядит нелепо и по-идиотски, но ничего не мог с собой поделать, визжал и цеплялся руками за ножку металлической койки.
На допросе он стал жаловаться комиссару на то, что больно и страшно. Стал просить, чтобы тот вмешался и заступился. В сознании у Севки отчего-то комиссар и массажист стали антагонистами: массажист мучил его не по приказу комиссара, а по собственной воле и по собственному желанию, сволочь, а комиссар мог этого не знать. Или знал о побоях, но не ведал, насколько это больно и страшно. Нужно было только объяснить. И убедить. И уговорить.
Комиссар кивнул, выслушав, и продолжил допрос. А Севка ждал с надеждой, что после допроса все будет по-другому. Когда массажист выдавал ему вечернюю порцию боли, Севка решил, что тот просто не послушал комиссара. Или тот по какой-то причине не успел его предупредить. Но вот завтра с утра…
Утром он попытался упросить своего мучителя, сорвался в крик, угрожал всеми мыслимыми и немыслимыми карами, но тот лишь кротко улыбался и продолжал работать.
Это не могло продолжаться вечно.
Севка понял это ясно вечером пятого дня. Он сходит с ума, понял Севка. И ничего этот комиссар не собирается делать, ему не нужно защищать Севку. Никто не станет защищать слабака и размазню, превратившегося в хнычущее дерьмо.
На шестой день Севка встретил конвоиров безучастным взглядом, с кровати сам не встал, но когда его подняли — не сопротивлялся. Его вывели из комнаты, повели по коридору, Севка плелся, опустив голову и что-то еле слышно бормоча себе под нос.
Конвоиры привязали к крюку его руки и вышли.
Севка стал напевать «В траве сидел кузнечик…», время от времени хихикая и всхлипывая. На пришедшего массажиста он даже не взглянул, не дернулся и не закричал. Из уголка рта у Севки показалась тонкая ниточка слюны.
Когда массажист приблизился, Севка мельком, исподлобья, глянул на него и что-то простонал. На светлых парусиновых брюках Севки проступило пятно. Запахло мочой.
Массажист покачал головой, вздохнул и…
Севка ударил ногами. Не обращая внимания на боль в запястьях, повис на веревке и ударил двумя ногами по челюсти, снизу вверх.
Мужчина отлетел к стене, упал и замер, со странно свернутой набок головой.
— Сука! — плюнув в его сторону, выдохнул Севка. — Я же тебя предупреждал! Я же тебе, сволочь, говорил, что поймаю… Не поверил? Напрасно не поверил…
Изо рта массажиста показалась струйка крови, потекла по щеке на пол, на белый, ослепительно-белый кафель.
— Как тебе красненькое? — спросил Севка. — Нет, я не умею, как ты, — без крови… Выучил, тварь, точечки разные… В Китае небось был? Или своим умом дошел? А я их не знаю, я знаю, что по челюсти можно врезать… Ногой вот или двумя ногами… Куда твоя улыбочка подевалась, урод? Ничего, полежи, отдохни.
Севке было хорошо! Ему было необыкновенно хорошо, сердце билось часто, но не как раньше — от страха, а радостно, почти счастливо. Стрелки на часах отмеряли время побоев, а побоев-то и не было… Не было.
— Лежи-лежи! — сказал Севка. — Жаль, что я не могу тебе добавить! Обоссаться пришлось, чтобы ты расслабился. Ничего, я потерплю. А ты… Ты будешь знать, сука, что я… что я…
Массажист не шевелился. Только минут через десять Севка сообразил, что и не дышит он, кажется. Лежит мешком, лужица крови натекла вокруг его щеки, глаза открыты и не моргают.
— Ты чего? — спросил Севка, холодея. — Ты там не умер, часом?
Массажист не ответил.
Севка хмыкнул, пытаясь понять, что именно должен сейчас ощущать — радость или сожаление о случайно отобранной у человека жизни. Что-то там внутри Севки подсказывало, что должен он ужаснуться, и Севка понимал, что да, что нормальный человек не может радоваться убийству, но ничего, кроме радостного удовлетворения, Севка сейчас не испытывал.
Смотрел на убитого, и улыбка сияла на его лице — от уха до уха.
— Вот такие дела, — сказал Севка. — Такие дела! Думал, ты тут хозяин? Думал, я тебе болванка, которую можно строгать? Обломайся, лузер! Я…
Открылась дверь, и в комнату заглянул Дятел. Вошел, присел возле убитого и пощупал пульс. Посмотрел на Севку со странным выражением на обычно бесстрастном лице.
— Нравится? — спросил Севка. — Правда хорошо получилось?
Конвоир показал большой палец, подхватил тело массажиста под подмышки и вытащил из комнаты.
Лужица крови сохранила рисунок профиля убитого. На крючке остался висеть пиджак.
Конвоир вернулся с напарником, они подошли к Севке осторожно, с двух сторон.
— Да вы не бойтесь, парни! — засмеялся, срываясь на визг, Севка. — Я вас не трону! Вы меня не били, и я вас не ударю. Я, в принципе, пацифист.
Его отвязали, вывели в коридор, но повели не налево, как обычно, в камеру, а направо, к лестнице, и по ней — наверх.
Севку даже не связали, просто придерживали за локти, пока вели по лестнице, по коридору, ввели в кабинет. Там его оставили и вышли.
За широким письменным столом напротив двери сидел комиссар. Комиссар что-то читал.
— Присаживайтесь, — не поднимая головы, сказал комиссар.
— Пошел ты, пидор, — как можно более выразительно сказал Севка. — Чмо болотное.
— Вот так вот? — удивился комиссар, взглянув наконец на Севку. — То есть вы все шесть дней прикидывались? Мне докладывают, что вы сломались, потекли, я сам вижу, что еще день-два, и вас можно будет разливать по бутылкам, а вы вдруг… Честно скажите — вы с самого начала все рассчитали?
Севка посмотрел на свои руки — запястья он все-таки ободрал, повиснув на веревке. Вон, сукровица сочится.
— Я вам задал вопрос, — напомнил комиссар мягко. — И даже предложил сесть…
— А тебе, тварь комиссарская, не сказали, что я обоссался? — спросил Севка. — Стульчика не жалко? Вон у тебя какие — с бархатом. Не жалко?
Комиссар улыбнулся.
— Вы очень занятный экземпляр, Всеволод Александрович. Очень.
— Это почему?
— Вы так жестко со мной беседуете, так резко выражаетесь, как человек, которому нечего терять…
— А что, есть чего? — ухмыльнулся Севка.
— Наверное, нет, — пожал плечами комиссар. — Но тогда отчего вы вдруг решили беречь мою мебель? Такой, знаете ли, диссонанс… Несостыковка в психологии.
Севка посмотрел на стул, сделал неуверенный шаг к нему.
— Нет-нет, — торопливо проговорил комиссар и поднял ладонь. — Теперь уже не нужно. Вы правы. Вы совершенно правы — не нужно портить мебель. Вы сейчас пойдете, примете душ, переоденетесь… А потом мы с вами поужинаем и поболтаем. Нам ведь есть о чем поговорить?
Севка набрал воздуха в грудь, честно собираясь выложить комиссару все, что накопилось за неделю, но промолчал. В конце концов, его пока не бьют и даже не угрожают. Ему предложили помыться и пожрать — зачем же он будет вести себя как партизан на допросе в гестапо?
Теперь Севку сопровождал его ровесник в форме и с двумя кубиками в петлицах. Оружия у лейтенанта не было, но даже так он не выглядел безоружным. Севка мельком глянул на его руки и вздохнул.
— Сюда, пожалуйста, — сказал лейтенант, указав рукой на дверь. — Купайтесь, там есть полотенце, мыло. Одежду вам скоро принесут. Только, пожалуйста, не закрывайте дверь на засов.
— А то что?
— В общем, ничего. Но одежду вам как-то занести будет нужно?
— Резонно, — кивнул Севка. — А тебя, кажется, зовут Никита?
Лейтенант не ответил.
— Ну и черт с тобой, — заявил Севка и вошел в ванную.
Комната была здоровенная, и чугунная ванна посреди комнаты была огромной, и зеркало над умывальником было в рост человека.
Севка посмотрел на свое отражение, и отражение ему не понравилось. Он похудел. Вокруг глаз — черные круги. Губы покрыты белым сухим налетом. И щека дергается. Несильно и нечасто, но дергается, зараза.
— Ладно, — сказал Севка своему отражению. — Могло быть и хуже.
«И, может, будет хуже», — добавил Севка мысленно. Стащил с себя серую от пота рубаху, вонючие холщовые штаны, бросил их на пол. Нижнего белья ему неделю назад не выдавали.
Севка осторожно залез в ванну, поежился, став босыми ногами на холодный металл. Труба душа поднималась кверху, изогнувшись, как шея лох-несского чудовища. Севка открутил кран и чуть не заорал от удара холодной воды, вырвавшейся из душа. Торопливо крутанул второй вентиль.
Мылся долго, с наслаждением. Не услышал, как открылась дверь и кто-то вошел. И вышел.
Севка стоял под душем, закрыв глаза, и ни о чем не думал. Голова была легкой и пустой. Вода тонкими иголочками била по коже, и это было чертовски приятно.
Потом Севка взял мыло и намылился. Оглянулся в поисках мочалки, но ее не было, был пучок чего-то, вроде тонко нарезанной коры или лыка. «Наверное, это и есть мочалка», — подумал Севка, хотел даже ею воспользоваться, но в последний момент подумал, что лучше помыться просто мылом, чем выглядеть идиотом, натирая тело фигней, предназначенной, например, для уборки помещения.
Смыв с себя пену, Севка вылез из ванны, стал босыми ногами прямо на желтый шершавый кафель. Возле запотевшего зеркала на табурете лежала военная форма. Возле табурета стояли хромовые сапоги, на сапогах сверху лежали новые портянки.
Даже знаки различия были на гимнастерке. По два кубика в петлицах.
«Два кубика для счастья», — подумал Севка и улыбнулся. А местные эту немудрящую шутку могут не оценить.
«Значит, — подумал Севка, — я снова младший политрук». Но на рукавах звезд не было. Значит, лейтенант. И ладно. И не очень хотелось.
Севка намотал портянки, всунул ноги в сапоги, подтянул голенища. Хотел надеть гимнастерку, но глянул в зеркало на свою щетину и покачал головой. Хрен с ним, с комиссаром, но самому Севке была неприятна даже мысль о том, что он будет вот так нелепо выглядеть в форме и со щетиной.
На полочке под зеркалом была круглая картонная коробка с надписью «Зубной порошок», зубная щетка в граненом стакане, мыло в мыльнице и помазок для бритья.
Нужна бритва.
Севка подошел к двери, открыл.
Лейтенант, стоявший в коридоре возле окна, оглянулся.
— Мне бы побриться, — сказал Севка. — Бритву какую-нибудь.
— Хорошо. — Лейтенант подошел к ванной, жестом предложил Севке войти и вошел следом.
Подвинул ногой табурет. Достал из кармана галифе бритву.
— Я вас побрею, — сказал лейтенант. — Садитесь.
Лезвие блестело очень зловеще. Севка внутренне содрогался всякий раз, когда оно прикасалось к его щекам, подбородку, горлу. Но рука у лейтенанта была легкая, чувствовалась практика, так что все обошлось без порезов и травм.
— Извините, денег нет, — не удержался Севка, когда стер с лица остатки мыла полотенцем. — И на чай дать не могу…
Лейтенант ударил. Севка задохнулся и стал падать на колени, но лейтенант подхватил его, удержал, пока тот не смог снова дышать.
— Спасибо, — сказал лейтенант. — Я работаю бесплатно.
— По… пожалуйста… — смог выдавить Севка. — За мной не заржавеет…
— Очень может быть, — недобро улыбнулся лейтенант. — А пока — пошли.
Стол был накрыт на застекленной веранде, окно было распахнуто, сквозь него тянуло свежим лесным воздухом. А за окном была ночь, сообразил Севка. А ведь он был уверен, что должно быть утро. Он ведь следил за часами, чтобы не потерять чувство времени.
Оказывается, и тут его купили.
— Присаживайтесь. — Комиссар сел к столу и указал на стул напротив себя. — Без изысков, извините.
— Спасибо. — Севка решил быть вежливым.
Наверное, это реакция лейтенанта в ванной настроила его на конструктивный лад. А еще — смерть массажиста.
Зачем демонстрировать свою злость? Лучше затаиться и выждать. А потом нанести удар.
На столе был чай, бутерброды с колбасой и сыром, варенье в хрустальной розетке и баранки в плетенной из соломы вазе.
— Итак, — сказал комиссар, разлив чай в чашки. — Вы с самого начала решили играть, чтобы добраться до Фридриха Генриховича?
— До массажиста?
— Массажиста? — улыбнулся комиссар. — Можно и так сказать. Так все-таки сразу решили?
Севка бросил себе в чашку три кусочка сахара, помешал ложкой и удивился, что они не сразу распались.
— А у нас есть быстрорастворимый сахар, — сказал Севка. — Пару раз ложкой крутанул — и готово.
— Меня устраивает и такой. — Комиссар подвинул к себе варенье, переложил ложечкой немного себе на блюдце. — Но вы не ответили на мой вопрос.
Севка задумался на секунду и решил не врать. Незачем.
— Накануне. Я решил накануне. Понял, что не могу больше терпеть…
— И решили убить? — внимательно смотрел комиссар в лицо Севки, не отрываясь.
— Решил в морду дать, — ответил Севка. — Просто дать в морду, чтобы он больше не лыбился, сука…
— У вас странная лексика, Всеволод Александрович, — как бы между прочим заметил комиссар. — Смесь обычной, высокой, уголовной и непонятной. И вы сознательно вставляете в свою речь «как бы» и «типа»?
— Я сейчас такого не говорил…
— Во время наших бесед, — пояснил комиссар. — В подвале. Вы говорили быстро, не успевали обдумать, значит, использовали наиболее привычные и часто употребляемые слова. Так что «типа» и «как бы»…
— У нас это распространенные паразиты речи.
— Понятно. А имхо, простите, это с какого языка?
— Это аббревиатура с английского, кажется. Что-то вроде «по моему мнению». Это в Сети… — Севка кашлянул неуверенно.
О Сети и компьютерах он уже говорил, даже упомянул о том, что кибернетику объявят лженаукой, но в подробности не вдавался.
— Очень интересно. — Комиссар отпил из чашки. — Я проверил некоторые из ваших сообщений, Всеволод Александрович. И, если честно, поставлен в тупик. Некто Королев, как оказалось, действительно существует и действительно работает в области ракетной техники. Но на нем, как мы понимаем с вами, не написано, что он будущий генеральный конструктор. К Сталинграду немцы не рвутся, что касается генерала Власова…
— Он предатель, сволочь. — Севка даже выронил от волнения чайную ложку. — Его потом повесили…
— Повесили?
— Или расстреляли, — упавшим голосом сказал Севка, наклонился под стол, поднял ложечку и осторожно, чтобы не стукнуть, положил на стол.
— Понимаете, Всеволод… Я уверен, что вы искренне верите в то, что рассказали в подвале… И об Андрее Андреевиче Власове тоже. Но, согласитесь, странно подозревать командарма тридцать седьмой армии, которая сейчас защищает Киев… и неплохо защищает, в предательстве. Да, когда Власов командовал четвертым мехкорпусом в районе Львова — ему не повезло. А кому повезло подо Львовом? Но сейчас он крепко лупит немцев, стоит, так сказать, насмерть.
— Но он точно…
— Когда? Когда именно он перейдет к немцам? Под Киевом? Позже? Что мне прикажете делать в этой ситуации? Я не исключаю, что он и сам еще не подозревает о своем будущем предательстве… Вот вы, Всеволод, сидите напротив меня, искренне уверены в том, что не можете совершить, скажем, подлость. Или предательство. А через месяц окажетесь в положении, когда нужно будет выбирать между жизнью и… — комиссар задумался на секунду, подбирая слова, — и гибкостью нравственности. И вы не сможете сейчас гарантировать, что выберете то или другое…
— Я…
— Вы, Всеволод, вы… И, кстати, может оказаться, что неожиданно для себя вы вдруг выберете смерть. Вот секунду назад страстно хотели жить, а потом вдруг — опля — встаете в полный рост под пулеметным огнем и с пением «Интернационала»…
— Я не знаю «Интернационала». — Севка сцепил под столом пальцы, понимая, что чертов комиссар прав, прав, за последние дни Севка столько раз совершал поступки, неразумные и необъяснимые с точки зрения нормального человека.
— Хорошо, не под «Интернационал», а под… полонез, какая разница? Я знал сотни людей, которые совершали подвиги или подлости совершенно неожиданно не только для окружающих, но и для себя… Я и сам, помню… — Комиссар усмехнулся невесело своим воспоминаниям. — Ну, об этом как-нибудь потом. Сегодня я хотел поговорить с вами о вашей дальнейшей судьбе.
— После того, как я убил? — осведомился Севка.
— Нет. После того, как все-таки нашлось подтверждение ваших слов о том, что вы знаете кое-что из будущего… — Комиссар допил чай и отодвинул чашку.
За открытым окном полыхнуло и через мгновение — грохнуло так, что задребезжали стекла.
Севка вздрогнул, подумал, что это бомбежка, но это была гроза. И ливень, который с шумом обрушился вдруг на землю за открытым окном.
— Это всего лишь гроза, — сказал комиссар, заметив Севкин испуг. — Великолепная погода, чтобы вот так вот посидеть с открытым окном, не думая о светомаскировке… Или вы полагаете, что я могу себе позволить ночью жечь огни, не боясь воздушных налетов? И кстати, о воздушных налетах… Его фамилия не Талалихов, а Талалихин. Младший лейтенант Талалихин, вчера был опубликован Указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза за ночной таран. Вы не могли это знать заранее. Он сам не мог этого знать заранее. Можно, конечно, предположить, что вы обладаете даром ясновиденья… Но мне отчего-то проще поверить в то, что вы — из будущего…
Севка от неожиданности прыснул, закрывая рот ладонью.
— Я что-то сказал смешное? — приподнял бровь комиссар.
— Нет, ничего… Вспомнил. Я — из будущего. Только я ни черта толком не знаю. И то, что я вам рассказывал, — большей частью из фильмов. И мало того что я все это плохо помню, так еще и основывается на выдумках режиссеров и сценаристов… А им…
— Я знаю, насколько им можно верить. Имел счастье смотреть наши фильмы о Гражданской войне… «Чапаев», конечно, хороший фильм, но судить по нему о жизни Василия Ивановича… — комиссар покачал головой. — Но мы с вами не о кинематографе, а о вас. Орден вы в любом случае получите…
— Орден? — опешил Севка.
— Орден, — серьезно подтвердил комиссар. — «Звездочку». За спасение командира дивизии и уничтожение диверсионной группы противника.
— Чушь.
— Почему чушь? Народу нужны герои. Ваш подвиг вполне ложится в канву времени и обстоятельств. Спасать товарищей, выходить из окружения, проявлять бдительность и уничтожать врагов. Вообще-то, можно было соорудить и две награды, за каждое событие — по ордену. Но давать два ордена одному человеку посмертно…
Комиссар сделал паузу, внимательно глядя на Севку, ожидая, пока тот сообразит, что «посмертно» — это о нем, Всеволоде Александровиче Залесском. И, увидев, как собеседник вздрогнул, комиссар удовлетворенно кивнул и продолжил:
— Понимаете, нельзя вас было показывать людям в том состоянии… — Комиссар указал взглядом на пол. — Сегодня я бы попытался с вами поговорить еще раз, а потом…
— То есть я сегодня не только массажиста убил, — с трудом шевеля непослушными губами, сказал Севка, — но и жизнь себе выторговал?
— Не совсем. — Комиссар скрестил руки на груди. — Еще пока не выторговали. Но имеете возможность.
Ливень за окном усилился, оконный проем был похож на зеркало, кривое, бугристое и шевелящееся.
— Вас такая возможность интересует? — прищурился комиссар.
— Да, — не задумываясь ответил Севка.
Конечно, это его интересует. Он ни на секунду не усомнился в том, что комиссар говорит правду. И о том, что собирался его тупо грохнуть после разговора, и о том, что может сохранить жизнь.
— Что я должен сделать? — спросил Севка. — Я…
— Вы не имеете никакой ценности в нашем времени? — подхватил комиссар. — Вы это имеете в виду?
— Да.
— Это правда. И одновременно — не совсем. Знаете, что самое ценное в моей работе?
Севка пожал плечами.
— Кадры, уважаемый Всеволод Александрович. Кадры. Полагаете, так просто найти человека, который не переметнется на сторону… даже не противника, а коллеги и сослуживца? К каждому можно подобрать ключик. Почти к каждому. Вот до недавнего времени я был уверен, что ко мне ключик подобрать невозможно. А сейчас… — Комиссар взял баранку из вазы, положил ее на ладонь. — Вы обращали внимание, что баранка всегда ломается на четыре части? Вот так…
Кулак сжался, что-то хрустнуло, пальцы разжались — на ладони лежали четыре четвертинки бублика.
— В детстве меня это потрясало, казалось доказательством предопределенности всего происходящего и незыблемости законов природы. Не падение камней сверху вниз, а вот эти четыре кусочка баранки. И еще неделю назад я был уверен, что меня нельзя вот так вот, на четыре четверти, что я либо не поддамся, либо рассыплюсь в пыль… Или даже взорвусь, если слишком сильно нажать… — Комиссар чуть понизил голос и с заговорщицким видом наклонился вперед. — И скажу вам, все окружающие были уверены в том же. Со мной можно договориться, но заставить меня нельзя… Это так льстило моему эго… И тут появляетесь вы…
— Из будущего?
— Из прошлого, Всеволод Александрович, из прошлого… — Комиссар вздохнул. — Это сложно объяснить вот так, с ходу. Давайте перенесем этот разговор на завтра… Завтра у нас с вами еще будет время поговорить на отвлеченные темы. Никита!
Комиссар позвал негромко, но дверь открылась, и на пороге возник лейтенант.
— Никита, возьми, пожалуйста, Всеволода Александровича и надрессируй его по теме «Участие в получении награды из рук высокого начальника». Чтобы он все правильно сказал и сделал.
— Хорошо, Евгений Афанасьевич, — кивнул лейтенант.
— И, пожалуйста, поосторожнее с ним… во всех отношениях. Если повезет, он с нами останется надолго…
— Если ему повезет, — сказал Никита.
— Да, — согласился комиссар. — Но ни на секунду не забывайте, что он одним ударом убил Маэстро, а это…
— Я помню, — со странным выражением произнес лейтенант. — И буду осторожен. Во всех отношениях.
Севка встал.
Лейтенант отошел в сторону, пропуская его в дверь.
— Так почему вы решили, что я — подходящий кадр? — не оборачиваясь, спросил Севка.
Он смотрел в лицо лейтенанта, а тот не отводил взгляда от его лица.
— А я еще не решил. Я решил попробовать. А вам нужно надеяться.
— Я подумаю, — пообещал Севка.
— И примите к сведению, Всеволод Александрович… — Севка снова не оглянулся.
Лейтенант чуть прищурился и коротко дернул головой, приказывая обернуться.
— Да пошел ты… — одними губами прошептал Севка.
— Никита, только без рук. Молодой человек хамит с перепугу. Его можно понять. Но вы уже потрудитесь повернуться ко мне. Мы же выяснили с вами, что вы не хотите умирать в ближайшее время.
Севка четко повернулся через левое плечо и даже щелкнул каблуками.
— Вот, — удовлетворенно протянул комиссар. — Чему-то вас даже в вашей независимой армии научили. Кроме тактико-технических данных… как это? Автомата Калашникова, «АК» семьдесят четыре. Так вот, Всеволод Александрович, хочу еще раз указать на основные точки нашего с вами взаимопонимания. Вы можете отсюда сбежать…
Лейтенант за спиной Севки издал странный кашляющий звук.
— Можете, если повезет, — сказал комиссар. — И что дальше? Вы попытаетесь найти кого-то, кто поверит вам больше, чем я? Прошу вас это осознать. И еще — прошу вас выбрать как можно быстрее, лучше немедленно, форму нашего сотрудничества.
— Из чего выбирать? — поинтересовался Севка.
— Ну… Осознанный выбор, основанный на понимании отсутствия альтернатив, — лучший вариант для всех.
— Второе?
— Второе… когда в конце прошлого века…
— Девятнадцатого? — спросил Севка.
— Что? А, да, чуть не забыл, вы же из двадцать первого… В конце девятнадцатого века во Франции встал вопрос о создании контрразведывательной агентурной сети. И кому-то из тамошних специалистов пришла в голову замечательная мысль — употребить в этих целях парижских проституток. Даму брали, заводили в камеру и вручали ей машинописную страницу, заполненную текстом, лишенным всякого смысла и внутренних логических связей, да еще и с обилием цифр и непонятных терминов. И давали даме час-два на то, чтобы она этот текст запомнила. Потом просили воспроизвести. Если проститутка не справлялась, то ее крепко били. Больно, но без повреждений… Вы знаете, как это бывает…
— Знаю, — подтвердил Севка.
— После побоев даме давали новый листок с новым текстом. А потом новый. А потом — два. И три. И в результате ночные мотыльки могли дословно запоминать до часу разговора на незнакомом языке. Поверьте, мы можем…
— Я верю, — сказал Севка. — И я горю желанием сотрудничать.
— Вот и славно, — подвел итог комиссар. — Не задерживаю.
Севка вышел.
Этой ночью спать ему не пришлось, лейтенанты взяли его в оборот, заставили прошагать в общем несколько километров по комнате от стены к стене и обратно, отдать несколько тысяч раз честь и провозгласить: «Служу трудовому народу». Как к утру сообразил уставший и озверевший от повторов Севка, они вовсе не оттачивали его выправку и строевые приемы, им нужно было, чтобы в каждом его движении чувствовался автоматизм, равнодушие к ритуалам и ритуальным фразам.
Когда солнце наконец встало, Никита потянулся, сказал, что, в принципе, на один раз Севки хватит. И даже разрешил подремать часик-другой. Второй лейтенант, Константин, вышел из комнаты, а Никита задержался, прошел к окну, отдернул легкую занавеску, открыл фрамугу.
— Смотри, Сева, — сказал лейтенант. — Вон там, на западе, Москва. Сорок километров. Постов возле дома всего два. Если побежишь, никто тебя останавливать не будет. Думаю, Афанасьич даже нас за тобой посылать не станет.
— И что? — спросил Севка, поняв, что Никита ждет его реакции.
— Ничего. Ответь быстро на мои вопросы. Какие документы должен иметь командир Красной армии при себе? Сколько стоит проезд в московском трамвае и зависит ли стоимость от дальности поездки? Фамилия наркома обороны и состав политбюро?
— Я не знаю…
— Правда? Тогда подумай над тем, как долго ты сможешь оставаться на свободе, если сбежишь отсюда.
Никита вышел.
Севка, не раздеваясь, упал на застеленную кровать и закрыл глаза.
Никита все объяснил очень доходчиво. И все правильно обрисовал. И комиссар… «Евгений Афанасьевич, — сказал Севка. — Евгений Афанасьевич».
У Севки всегда были проблемы с именами-фамилиями, нужно было несколько раз повторить их, чтобы держать в памяти. Евгений Афанасьевич.
Мир качнулся и, словно примеряясь, готовясь к чему-то более серьезному, немного просел.
Севка вздрогнул и открыл глаза.
Посмотрел на свои руки и выругался — пальцы дрожали. Вот сейчас его накроет волна отката. Он слишком долго был напряжен. И он убил человека. И он чудом выжил. Получил шанс чудом выжить.
Севка сжал пальцы в кулаки.
Успокоиться. Не сорваться, не забиться в истерике… Севка помимо воли улыбнулся. Он так свободно говорит о возможности впасть в истерику… Если бы ему неделю назад сказали, что он может срываться, как последняя истеричка, плакать и кричать от страха, — засмеялся бы в лицо. Он всегда был очень спокойным человеком, которому проще перетерпеть, чем обострить.
Славную морковку перед ним повесил комиссар… Евгений Афанасьевич. Ты можешь оказаться полезным, Севка! Очень полезным. Если сам, конечно, захочешь. Ты должен постараться, и все получится. Тебя оставят в списках живых и даже наградят орденом. Звездочкой. Это присвоят Героя Советского Союза, что ли? Высшую награду?
Севка даже целую минуту представлял себе золотую звезду на груди и только потом понял, что вручат ему орден Красной Звезды. Будет у него на груди железяка. Или кусок серебра, если орден делают из серебра. Но в любой момент его могут снова сунуть в подвал. Толку что — массажиста с немецким именем нет в живых…
Судорога ледяными пальцами сжала желудок Севки.
— И пусть я убил массажиста… — заставил произнести себя вслух Севка. — Найдется кто-то другой. Тот же Никита, например.
Найдется кто-то другой, кто сможет снова смешать Севку с грязью. И этого другого Севка уже не сможет поймать на безумный взгляд и обмоченные штаны.
Поэтому лучше терпеть, ждать и готовиться.
Узнать, сколько стоит проезд в трамвае и зависит ли стоимость проезда от дальности поездки. Наверное, не зависит, социализм все-таки на дворе. С другой стороны… Черт его знает, что тут у них с другой стороны.
Терпеть и готовиться. К встрече со старшим лейтенантом Орловым, например. Они встретятся, не могут не встретиться. И пусть это будет похоже на дешевое кино, в котором персонажам, так или иначе, предначертано пересечься еще раз, но отчего-то Севка был в этом уверен.
Ему очень хотелось посмотреть Орлову в глаза и спросить…
Что, кстати, спросить?
Почему подставил?
Севка сел на кровати.
Это не вопрос, это так — ерунда. Комиссар… Евгений Афанасьевич. Евгений Афанасьевич взглянул на все по-другому. И, нужно отдать ему должное, очень профессионально взглянул.
Карта. Отметки на карте. Если он записывал все, что с ним происходило, то как вышло, что эшелон рванул в обозначенное время? Вот бы выяснить, отчего произошел взрыв.
Ладно, если Орлов действительно был немецким агентом, то какого черта он все это провернул? Если он случайно наткнулся на Севку, расколол его, опознал как гостя из будущего, то почему просто так отдал его русским? Да еще и карту передал. И записку.
И еще…
Так.
— Так! — громко сказал Севка.
А ведь странности начались вовсе не с момента появления записки и карты. Евгений Афанасьевич отреагировал на имя и фамилию старшего лейтенанта. С ходу отреагировал и очень остро. Как он там спросил? Сказал, что Орлову больше сорока? Как-то так. Потом сказал что-то вроде — возможны совпадения. Точно. Только…
Севка встал с кровати, прошелся по комнате.
Только, только, только…
Он не об этом сказал — совпадение. Он посмотрел Севке в лицо и сказал…
…Свет проникает в блиндаж через небольшое отверстие в стене. Через амбразуру. Севка не видит лица неизвестного начальника, встающего из-за стола. Только черный силуэт. Силуэт приближается… «Значит, так выглядит наш герой», — говорит силуэт и замолкает. На секунду, на полсекунды, но пресекается его дыхание, будто что-то неожиданное увидел этот самый силуэт, вырезанный из черноты. «Черт, бывает же такое…» — говорит силуэт и требует, чтобы Севка повернулся к свету. И снова: «Бывает же такое!» И он не реагирует на фамилию «Орлов» — распространенная фамилия, ясное дело. Только потом, когда старший сержант Малышев принес записку, вот тогда комиссар вздернулся по-настоящему и послал Никиту, чтобы тот задержал… нет, вырубил старшего лейтенанта.
Такие дела, Севка.
Ты серьезно полагаешь, что все закручено вокруг тебя любимого?
А хрен тебе в горло, чтобы голова не качалась, как говаривал старшина твоей роты. И как там красиво выразился Евгений Афанасьевич? Из прошлого. Из его прошлого пришло какое-то известие.
Севка вернулся к кровати, хотел снова лечь, но вспомнил, что придется куда-то ехать, получать орден, а это значило, что лучше выглядеть аккуратно. Севка снял форму, сложил ее на стуле.
Отдернул одеяло и лег в постель.
Прикрыл глаза на мгновение, но когда открыл, прямых солнечных лучей в комнате уже не было, а на стуле возле окна сидел комиссар.
— Доброе утро, — сказал Евгений Афанасьевич. — Пора вставать.
Севка молча встал, надел галифе, сапоги.
— Награждать тебя будет генерал-лейтенант, не напутай в звании. Обращаться…
— Я знаю, в мое время все осталось в этом смысле по-прежнему. Товарищ генерал-лейтенант, лейтенант… Я буду под какой фамилией, кстати? — спохватился Севка и замер с гимнастеркой, надетой на руки.
— Залесский, Всеволод Александрович. И да, лейтенант. Не младший политрук, а лейтенант.
— А если спросят…
— Биографию? Генерал не спросит. Он будет награждать почти пять десятков героев. Могут спросить газетчики…
Севка рывком продел голову в воротник.
— Газетчики?
— Непременно. К вам обратятся со стопроцентной гарантией. И даже сфотографируют, имейте в виду. Поэтому не шарахайтесь, пожалуйста. Улыбнулись так не слишком весело, но жизнерадостно, рассказали, не вдаваясь в подробности, как натолкнулись на раненого командира дивизии и пятьдесят километров по вражеским тылам транспортировали его в расположение наших войск. Можете поведать про штыковую… Не каждый день газетчики слышат о том, как командир Красной армии убивает четверых врагов холодным оружием. Просто подвиг казака Крюкова получается…
— Какого казака?
— Неважно, это еще в Первую мировую такая агитка была в царской армии. Когда дойдете до схватки с диверсантом, имейте в виду, вы не комиссара защищали, а пункт подрыва стратегического моста. Расположение моста и название поселка вы что?..
— Не рассказываю, ссылаясь на военную тайну. — Севка надел ремень, перекинул портупею через плечо.
— Там на столе — кобура, — как о чем-то обычном сообщил комиссар. — Ваш «наган».
— Вы даете мне оружие?
— А почему бы мне не дать вам оружие? — удивился комиссар. — Мы с вами так славно поговорили. Еще и Никита по своей инициативе с вами поболтал… Ему показалось, что вы все осознали правильно… Имхо. Я верно использовал это слово?
— Давайте лучше без него. Вы же не хотите, чтобы я кого-то лузером назвал или заорал: «Убей себя ап стену!»
— Что?
— Вот именно, — отмахнулся Севка, взял кобуру и приладил ее на ремень. — Я буду стараться даже мысленно не употреблять «своих» слов. Дай бог, чтобы я снова не сморозил про офицеров.
— Это, пожалуй, правильно. Когда, говорите, вернулись офицеры и погоны?
— После Сталинграда.
— Понял. А когда именно была… будет Сталинградская битва, вы не помните…
— Не помню.
— И ладно. — Комиссар встал со стула. — Пора ехать.
— Евгений Афанасьевич, — неуверенно сказал Севка.
— Что? — комиссар чуть улыбнулся.
— Отчего взорвался тот эшелон с боеприпасами? Вы выяснили?
— В общих чертах, Всеволод Александрович, в самых общих чертах. Там сейчас немцы. Но нашлись свидетели, которые сказали, что рвануло в результате пожара. Загорелось от разрыва снаряда, сразу погасить не успели, в общем-то, и гасить было некому… Потом рвануло. А что?
— То есть даже если Орлов немецкий агент, он все равно не мог знать, когда именно должно было взорваться?
— Не мог, — подтвердил комиссар. — А кстати, мост не удержали тогда. Первую атаку отбили, потом подошла немецкая артиллерия… Мост взорвали, и то хорошо. Но ни старший лейтенант Орлов, ни старший сержант Малышев к нашим не вышли. Несколько человек я нашел, они рассказали, что старший сержант героически дрался, лег за пулемет, но потом, когда мост взлетел на воздух, пограничники его потеряли из виду. Такие дела. Комдив, к сожалению, умер. Еще вопросы?
Севка хотел ответить, что вопросов нет. Он и сам был уверен, что вопросов у него больше нет, какие тут могут быть вопросы. Но неожиданно для себя все-таки спросил:
— Вы меня награждать будете… и в газету… Для чего? Хотите изменить будущее?
— Ну что вы! — засмеялся комиссар. — Какое изменение будущего? Я о таких высоких материях и не пытаюсь рассуждать. Мое знакомство с вопросами путешествия во времени полностью укладывается в книгу Уэллса. Когда я третьего дня попытался спросить об этом одного знакомого физика, тот очень удивился, почему это серьезный человек интересуется подобными странными пустяками.
— Тогда зачем?
— Понимаете, Всеволод… Человеку свойственно в самых невероятных ситуациях вести себя так, как он привык. Теми же самыми методами. Я уже очень давно ничему не удивляюсь, а принимаю к сведению и накладываю на свое видение мира, — комиссар протянул Севке пилотку. — Вот, не забудьте.
— Зачем? — повторил Севка свой вопрос.
— Это, кстати, ключевой момент, Всеволод Александрович. Я не верю в совпадения. Вернее, не так. Я верю в совпадения, я верю в самые невероятные совпадения и даже в целую кучу одновременных невероятных совпадений. Но когда эти совпадения подкрепляются совершенно недвусмысленной информацией, когда я получаю записку от человека, который… В общем, я понимаю, что все это вместе — совпадения и несовпадения имеют какую-то цель, происходят не просто так, а для чего-то, что я должен вести себя так, как повел бы в любой другой ситуации, хоть отдаленно на нее похожей. Если я не понимаю, зачем мы встретились с вами, зачем меня провели мимо немецких танков, зачем много еще разных мелочей произошло, я должен дать возможность своему оппоненту сделать второй шаг. И попытаться срисовать его на этом втором шаге. А если не получится так сразу, то я все равно буду иметь две точки и смогу построить вектор…
Комиссар вышел. Севка — следом.
Машина во дворе была другая, ту, что была возле моста, они бросили на аэродроме, но особой разницы в машинах Севка не заметил. За рулем сидел тот же самым водитель, Петрович, кажется, вспомнил Севка. На переднем сиденье сидел Никита и опять с автоматом на коленях.
Севка сел на заднее сиденье, рядом с ним сел комиссар.
— Никита, — сказал комиссар, когда машина выехала со двора на лесную дорогу. — Я с вами не пойду, некогда. Петрович вас дождется, отвезет на квартиру к Евграфу Павловичу. Ты там оставишь Всеволода Александровича, а сам съездишь на базу, порешаешь вопросы с продуктами для Евграфа Павловича. Он снова забыл…
— Его давно нужно забрать сюда. Или вообще эвакуировать… — сказал недовольным тоном Никита.
— Без книг?
Никита тяжело вздохнул и промолчал.
Севка Москвы не знал. В свои редкие приезды передвигался в основном на метро и неоднократно удивлялся, что места, к которым он ехал с двумя пересадками, оказывались всего в нескольких шагах от точки старта. Так что особых изменений он увидеть из окна машины не смог. Да, витрины магазинов были заложены мешками, постоянно попадались навстречу военные машины и даже кавалеристы, что повергло Севку в нечто подобное изумлению.
— Кстати, — вспомнил Севка, — седьмого ноября на площади будет парад.
— Так всегда проходит, — сказал Никита, не оборачиваясь.
— Да? — Севка шмыгнул носом. — Но тут будет какой-то необычный.
Машину несколько раз останавливали, проверяли документы и пропускали.
Севка отчего-то был уверен, что награждать его будут в Кремле, поэтому удивился, когда машина остановилась возле какого-то пятиэтажного дома.
— Через час Петрович будет здесь, — сказал комиссар.
И машина уехала.
Дальше все прошло будто во сне.
Севка и Никита предъявили свои документы на входе и поднялись по широкой лестнице на второй этаж, в зал. Сели на кресла поближе к проходу, чтобы не толкаться потом, когда придется выходить за наградой.
Зал заполнился быстро, в президиум вышло несколько военных. Севка рассмотрел в петлицах ромбы и звезды.
Один из тех, что были с ромбами в петлицах и звездами на рукавах, вышел к трибуне и выступил с речью, энергично взмахивая правой рукой, сжатой в кулак. Ему аплодировали. Аплодировал и Севка, не разобравший ни слова. Или не понявший ни слова. Ему было не до того, ему сейчас предстояло выйти на сцену на глазах сотен людей, получить орден — заслуженный или нет — и вести себя так, чтобы никто не догадался, что он — не отсюда. Что его забросило сюда из далеко не прекрасного далека.
В результате Севка прозевал свою фамилию. Никита толкнул его в бок, Севка вскочил, уронил пилотку, которую держал на коленях, хотел было ее поднять, но Никита просто выпихнул его в проход, и Севка быстрым шагом прошел к сцене и поднялся на нее по ступенькам.
Стоявший на сцене генерал сказал что-то, в зале засмеялись. Севка чуть не вскинул руку к голове без головного убора, покраснел, выдавил из себя заученную и отрепетированную фразу, что прибыл для награждения.
Генерал засмеялся и сказал, что небось, когда немцев в штыковой колол, так не волновался, Севка честно сказал, что там было проще, и добавил неожиданно для себя, что в следующий раз будет спокойнее. В зале засмеялись, генерал прикрепил орден, Севка снова чуть не откозырял с пустой головой, повернулся к залу, подчиняясь жесту генерала, и сказал, что немцев сюда никто не звал и что он не собирается останавливаться на достигнутом…
На свое место Севка вернулся под аплодисменты.
После награждения к нему подошел корреспондент, сделал несколько снимков, выслушал краткий рассказ о подвиге, сделал какие-то пометки в записной книжке и пообещал, что заметка и фотография обязательно появятся завтра в «Красной звезде».
Машина ждала у дома.
Севка сел на заднее сиденье и вытер лоб. Водитель молча протянул ему бутылку с водой, Севка сделал большой глоток и с удовольствием почувствовал, как напряжение его покидает. У него получилось. Вот никто не заметил.
Он сделал первый шаг к тому, чтобы стать в этом мире… в этом времени своим. Севка посмотрел на орден на левой стороне груди, потрогал его пальцем. И удивился, что очень приятно прикасаться к красной эмали ордена. И подумал, что как бы там ни было, а он этот орден заслужил. Он ведь и на самом деле сделал все, за что его хвалил генерал. Да, пусть другого на его месте награждать не стали бы, просто не заметили бы в сутолоке боев. Но ведь и в обычной жизни происходит именно так… И, совершив нечто значимое, нужно еще сделать так, чтобы это заметили.
Он ведь не украл этот орден, не выпрашивал. Он его заслужил. А то, что комиссару понадобилось это награждение зачем-то… Это проблемы того самого комиссара.
А Севка…
— На выход, — скомандовал Никита, открывая дверцу машины.
Они, оказывается, уже приехали. Дом был шестиэтажный, улица поуже и поспокойнее. Севка вылез из машины и вдруг испытал сильнейшее желание рассказать недобро глядевшему на него Никите, что в его, Севкино время, таких пустых улиц в Москве… да и в Харькове тоже, уже не бывает. Но сдержался.
Они поднялись в старинном, заключенном в сетку лифте со стеклянными стенами и дверью.
Никита нажал медную кнопку звонка возле высокой двери, обитой кожей, но замок открыл сам, своим ключом.
В квартире пахло кофе и старыми книгами.
— Евграф Павлович! — позвал Никита с порога.
— Да, — послышалось изнутри.
— Я привез Всеволода Залесского.
— Проходите в комнату, я сейчас… — ответил старческий голос из глубины квартиры.
— Я позже, через час-полтора. — Никита подтолкнул Севку вовнутрь квартиры и закрыл за ним дверь.
— Евграф Павлович! — сказал Севка и повторил громче: — Евграф Павлович!
Коридор напоминал библиотеку. Полки с книгами занимали стены от пола до потолка, золоченые корешки тускло отсвечивали за стеклом в неярком свете, проникавшем через открытую дверь в глубине коридора.
Из двери появился невысокий, сухонький старичок в сером костюме. Протянул руку и ответил на рукопожатие неожиданно сильно.
— Вы, полагаю, тот самый Всеволод Александрович? — осведомился старик, не выпуская Севкиной руки.
— Тот самый, — сказал Севка.
— А меня зовут Евграф Павлович. Да вы, как я понял, это знаете. Проходите пока в гостиную. — Евграф Павлович указал рукой в конец коридора. — А я освобожусь буквально через десять минут. Кухня, знаете ли, требует внимания.
Гостиная также была заставлена книгами, на этот раз в высоких, до самого потолка, шкафах. Комната была высоченная, метра четыре с половиной, а то и все пять. В углу стояла деревянная лесенка.
Посреди комнаты — стол, накрытый белым покрывалом, и стулья с высокими спинками под белыми парусиновыми чехлами. Над столом висела люстра с матерчатым оранжевым абажуром.
Севка прошел по комнате, с любопытством разглядывая книги. Тут были книги на немецком, на английском, французском и испанском, насколько смог опознать Севка. Две или три полки были заполнены книгами с арабской вязью и еще несколько — с иероглифами. Китайскими или японскими. Или и теми, и другими.
На свободном пространстве висели фотографии в деревянных рамках.
Кто-то в форме царской армии еще при погонах. Севка присмотрелся, и ему показалось, что в центре снимка возле старинного орудия стоит молодой Евграф Павлович в белом мундире, перетянутом ремнями.
На других снимках Евграф Павлович стоял на стене какой-то крепости, на бруствере траншеи, возле верблюдов, нагруженных какими-то тюками. На фоне египетских пирамид. Под пальмами.
Несколько фотографий были куда ближе к современности. На одной из них Евграф Павлович был даже в буденовке и шинели с… Севка напрягся и вспомнил, как Богдан называл эти клапаны на груди — «разговорами».
И был у Евграфа Павловича на груди, прямо на шинели, орден Красного Знамени. А рядом с этой фотографией — снимок, на котором Евграф Павлович был в генеральской форме и располагался в группе генералов, а справа от него, через три человека Севка с изумлением опознал Николая Второго.
Севка присвистнул. Его удивило не то, что старик сфотографировался с царем, а то, что спокойно держит такую фотографию на виду. А Севка был уверен, что за такие штуки в тридцать седьмом расстреливали. Кровавая гебня опять-таки…
Или не все было так просто? Или это Евгений Афанасьевич крышует старого генерала?
Кстати, и сам комиссар присутствовал на нескольких фотографиях. В форме, в светлом штатском костюме, с какой-то красивой женщиной в белом платье. С той же женщиной и двумя детьми. С женщиной, детьми и Евграфом Павловичем. С Евграфом Павловичем и молодым парнем в форме. Фотография недавняя, Евгений Афанасьевич выглядит почти так же, как сейчас, старик — тоже, парень в офицерской… командирской, зло одернул себя Севка. Пора уже запомнить, идиот, в командирской. Командирской.
Севка шагнул к кожаному дивану с высокой спинкой с зеркалом наверху, хотел сесть, но, глянув на себя в зеркало, замер.
Вернулся к фотографии.
«Черт, — сказал Севка. — Бывает же такое…» Так, кажется, выразился комиссар, разглядывая Севку в блиндаже.
Нет, на фотографии между комиссаром и стариком был, естественно, не Севка, совсем другой парень.
Но, черт возьми, как же он был похож на Севку. Рост, телосложение, форма лица, разрез глаз…
Совпадение, говорите? Случайно, говорите, Севка попал в это время? Засуньте такие совпадения себе знаете куда?

Глава 5

1 августа 1941 года, 22 часа 15 минут. 
Западный фронт 
Вернулись разведчики и доложили, что проселочная дорога свободна. Немцы, днем двигавшиеся по ней в сторону железнодорожного моста, с наступлением сумерек исчезли, не желая, по-видимому, напороться на окруженцев в темноте.
— В общем, — сказал Сличенко, — как и ожидалось. На всякий случай мы оставили дозор возле проселка. Мордасов, у тебя все готово?
Лейтенант Мордасов кашлянул, почесал небритый подбородок.
— Что-то не так? — спросил Сличенко.
Егоров, Сличенко и командиры его батареи сидели под деревом вокруг карты, развернутой на брезенте. Плащ-палатка была натянута между деревьями, чтобы прикрыть слабый свет фонаря, стоявшего в центре.
Лейтенант Мордасов все никак не мог сформулировать своего замечания.
— Не телись, Лексей! Излагай четко и ясно, — подбодрил его Сличенко, и Егорову показалось, что прозвучала фраза не то чтобы совсем фальшиво, но как-то неуместно.
Какая тут, к чертям, бодрость в глубоком тылу немцев? И если бы планировался прорыв к своим, пусть с ударом, боем, со смертельным риском и даже возможностью умереть во время прорыва. Нет, разговор ведется так, будто это немцы попали в окружение и нужно только четко сработать. Как на полигоне или стрельбище.
— Установки готовы, — сказал наконец Мордасов тихо. — Машина со снарядами готова. Оба танка… «Сороковки» готовы тоже, танкисты сказали — проблем не будет.
— Хорошо, — одобрил капитан. — Почему в голосе нет восторга и предвкушения предстоящей битвы?
И снова фраза повисла в воздухе, как елочная мишура, яркая, веселая и пустая.
«Он что, не понимает, что выбрал не ту интонацию, — с раздражением подумал Егоров. — От него ждут разъяснения, четко поставленной задачи, а он…»
— Люди, товарищ капитан, — сказал Мордасов. — Они не спрашивают, но я ведь вижу… Ладно, мы остались у немцев в тылу. Ладно, просидели сутки, прячась. Но они ведь понимают, что мы делим батарею. Четыре установки остаются здесь, три я увожу… Танки забираю… Выходит, кто-то из нас идет на смерть, а кто-то уцелеет… Хоть бы какую определенность для людей, товарищ капитан…
— Для людей? — свистящим шепотом спросил Сличенко. — Или для тебя?
— И для меня, — глухо сказал лейтенант.
— А я не знаю. Не знаю, кто из нас выйдет живым, а кто подохнет. Я знаю, что должен до рассвета оказаться в двух километрах от моста, вот здесь. — Сличенко ткнул пальцем в карту. — Знаю, что ты должен накрыть мост и станцию перед ним. И больше я ничего не знаю. Я не знаю, не прилетит ли завтра утром сюда «юнкерс» и не разнесет ли здесь все к чертовой бабушке. Я не знаю, не напорешься ли ты со своими установками на немцев. Тебе, твоим установкам и твоим «Т-40» хватит одного среднего немецкого танка. Что я могу еще сказать? Призвать тебя и твоих людей выше держать голову и помнить о своем высоком воинском долге?
— И что мне сказать людям? — угрюмо спросил лейтенант.
Сличенко вздохнул:
— Скажи, что я вас отпустил. Что вы немного пошумите, уничтожите технику и уйдете к нашим. Скажи, что от реки до линии фронта десять километров… лучше — двенадцать с половиной, некруглые числа вызывают больше доверия. Если кто-то начнет умничать — дай в зубы или пусти пулю в лоб, есть у тебя такое право. Самому слабо — отправь умника ко мне, я справлюсь и одной рукой… Если это ты скис — застрелись сам. Или попроси товарища. Вон, твой приятель Симагин тебе поможет. Правда, Симагин?
Лейтенант Симагин не ответил.
— Значит, так. — Сличенко демонстративно поднес свое запястье к фонарю и посмотрел на часы. — Через пятнадцать минут ты должен выступать. Обсуждение закончено, всем разойтись.
Сличенко выключил фонарь. Сразу стало темно, люди, сидевшие рядом вдруг исчезли, растворились в темноте.
— Я сказал — разойтись, — повторил Сличенко.
Люди встали и молча разошлись.
— Мордасов, останься, — тихо сказал капитан.
— Да. — Мордасов снова присел на корточки, скрипнули сапоги. — Слушаю, товарищ капитан.
— Леша… — голос Сличенко стал совсем другим — виноватым, что ли. — Ты прости за то, что я на тебя…
— Ничего, — сказал Мордасов.
— Пойми, мне некого туда послать. Ты — лучший. Только ты сможешь вывести машины в нужную точку в темноте и с первого залпа, без пристрелки, накрыть мост и станцию. У тебя снарядов на четыре залпа. Первый залп — с ходу, установки заряжены, двигаешься не быстрее тридцати километров в час, дорога плохая, больше не получится. Немцы тебя засекут сразу и сразу попытаются уничтожить или захватить. Лучше, если попытаются захватить, у тебя будет время перезарядиться. Если откроют огонь на поражение или вызовут авиацию — стреляй, пока сможешь. Накроется одна установка, две — все равно лупишь из того, что осталось. Мост и станция. С твоей позиции ты все увидишь своими глазами. Промажешь первым залпом — сможешь скорректировать огонь. Я на тебя надеюсь, Леша… Иначе мы не прорвемся к цели. Понимаешь? Нужно, чтобы ты шумнул. Нужно, чтобы немцы поверили, что батарея уничтожена. Тогда я завтра смогу прорваться вот сюда… — Сличенко включил фонарь и показал пальцем на карте, куда именно он должен прорваться. — Другого варианта нет, Леша… Понимаешь?
— Понимаю, — ответил лейтенант. — Я сам без разговора пойду, но что я скажу людям?
— То и скажи.
— О прорыве к своим?
— Конечно. Те, кто выживут, смогут уйти. Во всяком случае, есть не нулевой шанс, так что, Леша, держись. — Сличенко протянул руку, лейтенант ее пожал и встал. — Пришли ко мне командира танкистов.
Сличенко выключил фонарик.
Егоров подождал, пока лейтенант уйдет, только после этого задал вопрос.
— Вы ему соврали? — спросил Егоров. — Вы всем соврали?
— Только ему, — ответил Сличенко глухо. — Остальным просто ничего пока не сказал.
— Куда там вы должны прорваться? — спросил Егоров.
— Какая разница? — усталым голосом ответил Сличенко. — К узловой станции западнее этого железнодорожного моста…
— А на самом деле?
— Вы чем-то лучше других? — осведомился Сличенко, включил фонарь и направил луч в лицо военинженера.
Тот отвернулся.
— Вы все узнаете в свое время, — сказал Сличенко и выключил фонарь. — Вовремя все узнаете.
— Товарищ капитан! — прозвучало из темноты.
— Танкист? — обрадовался Сличенко. — Ну, слава богу, хоть один нормальный вояка. Присаживайся.
Темная фигура вынырнула из темноты и села справа от Егорова. Запахло бензином и дымом.
— Машины функционируют?
— Нормально, — сказал танкист.
— Взрывчатку погрузили в танки?
— По сто килограммов. Детонаторы поставил. Шнуры на полторы минуты, вполне успею уйти.
— Танков не жалко?
— Жалко. Что, можно их не взрывать, раз такое дело? — спросил танкист и засмеялся. — Я сейчас не о танках думаю, а о том, чтобы до моста доехать, на снаряд не нарваться. Броня у нас — слезы одни. Хватит какой-нибудь ерунды, чтобы взрывчатка рванула. Вот немцы удивятся!
— Значит, нужно что? — спросил капитан и сам ответил: — Танки должны идти не рядом друг с другом и от колонны держаться подальше. Когда установки развернутся, сразу двигайся вперед, к мосту. Только не слишком прытко, под залп не попади. Вот когда установки отстреляются… Думаю, больше трех залпов им сделать не дадут. Но охрану возле моста и зенитки там же Мордасов подавит. Вот тогда…
— Все будет нормально, — сказал танкист. — Рванем мы этот мост, не сомневайтесь.
— Верю, — веско, уверенно произнес Сличенко. — Мне повезло, что встретил тебя на шоссе. Иначе мы моста не завалим. У нас снаряды фугасные, настил спалим, живую силу и машины порвем в клочья, а вот железнодорожный мост в лучшем случае поцарапаем. А сто килограммов тротила…
— Двести килограммов, товарищ капитан, — сказал танкист. — Я оба танка туда доведу, как обещал.
Из темноты послышался звук автомобильных двигателей.
— Мне пора. — Танкист пожал руку капитану и ушел.
— Значит, этот уверен, что мы должны уничтожить мост, — тихо сказал Егоров. — Ему о маневре и ударе по станции вы не говорили…
— Он действительно должен уничтожить мост.
— И взрыв двухсот килограммов взрывчатки на мосту, на железнодорожном клепаном мосту, по-вашему, этот мост уничтожит? Вы на самом деле настолько плохо разбираетесь во взрывном деле?
— А почему бы нет? Танки станут на среднем пролете, подальше от берегов… — Взревели моторы танков. — Ладно, что тут спорить — ушли. Уже ушли. Хотите закурить? У меня есть «Казбек».
— Давайте. — Егоров на ощупь нашел предложенную папиросу, достал свои спички, дал сначала прикурить капитану, потом прикурил сам.
Сличенко посветил фонарем на часы. Оглянулся в темноту, окликнул дежурного. Приказал собрать всех командиров.
— Вы бы хоть подождали, когда колонна уйдет, — сказал Егоров.
— Некогда. У нас нет времени.
— Новая история для личного состава?
— А вы полагаете, что если кто-то из тех, что уцелеет возле моста, попадет к немцам, то будет молчать о нас? Не приведет сюда? Людям свойственно бороться за жизнь. Или выкупать ее. Это нужно учитывать.
Когда командиры снова собрались, капитан заговорил четко, по-деловому, будто только что не уговаривал лейтенанта Мордасова по-отечески. Голос теперь звучал холодно и строго.
— Немедленно поднять личный состав, подготовить машины к ночному маршу по лесу. Ящики со снарядами закрепить, канистры на заправщике закрепить. Если хоть что-то стукнет или выпадет — у меня рука не дрогнет. Уходим в полночь. За собой можно не прибирать. О готовности к маршу доложить в двадцать три пятьдесят. Вольно, разойдись.
— Такие дела, — сказал Сличенко, когда командиры ушли. — Ничего, осталось потерпеть совсем немного. Максимум — сутки.
— А потом? — спросил Егоров.
— А «потом» меня не интересует. «Потом» для меня не будет, смею вас заверить. И еще для очень многих, я надеюсь… Для многих. — Сличенко встал с брезента. — Вы поедете со мной на первой машине. Постарайтесь не потеряться.
— Сделаю все возможное, — пообещал Егоров, Сличенко, кажется, иронию в голосе не уловил.
Или не обратил на нее внимания.
Остатки батареи двинулись в путь в полночь, как и приказал Сличенко. Никто не задавал вопросов: Егоров вначале подумал, что люди просто верят командиру, потом, как озарение, пришла мысль, что те, кто сейчас движутся за Сличенко, думают, что это именно для их спасения капитан пожертвовал лейтенантом Мордасовым, тремя установками, двумя танками и пятью десятками бойцов.
Они благодарны командиру батареи за это, они думают, что он хочет их спасти, вывести из окружения, куда они попали случайно. Случайно.
Колонна еле двигалась по лесной дороге.
Старший каждой машины шел перед самым капотом и давал указания водителю. Егоров не смотрел на часы, и ему казалось, что лес тянется бесконечно, что колонна плетется целые сутки, а солнце… солнце просто не взошло. Кто-то отменил восход солнца.
Уже и дороги не было, установки и другие машины протискивались между деревьями, несколько раз пришлось останавливаться и отпиливать ветки, мешавшие движению крытых брезентом установок.
Потом наконец начало светать.
Небо стало светлеть, подали голос птицы. Сличенко, все время шедший самым первым в колонне, подошел к машине, в кабине которой ехал Егоров. Поманил того пальцем.
Военинженер вышел из машины.
— Место узнаете?
Егоров огляделся и вздрогнул — они остановились на той самой поляне. Оба грузовика стояли на месте.
— Сможете сесть за руль? — спросил Сличенко.
— Да. А во вторую?
— Есть у меня один надежный сержант, — ответил Сличенко. — Сейчас я сделаю небольшую остановку, нужно дождаться, пока бойцы замаскируют наши следы от проселка сюда… потом… Потом ваши грузовики пойдут сразу за установками. Если кто-то станет спрашивать — посылайте. Если попытаются залезть в кузов — стреляйте, хотя… Ладно, просто скажите мне или…
— Вашему надежному сержанту?
— С вами приятно иметь дело! — Капитан растянул губы, пытаясь изобразить улыбку. — Вы схватываете все на лету.
— Я стараюсь, — зло ответил Егоров.
— Потерпите, Артем Егорыч! Осталось совсем немного. — Сличенко посмотрел на часы. — Пора бы уже и Мордасову…
На востоке загрохотало.
— Добрался, — удовлетворенно сказал Сличенко. — Значит, все получится и у нас.

Евграф Павлович оказался старичком свойским и душевным. Не слушая возражений, затащил Севку на кухню, выставил перед ним тарелку с гречкой, щедро политой мясной подливой, и заставил употребить все это вместе со стаканом ароматного чая под бутерброд с маслом.
— Я ведь могу поспорить, что вы сегодня не завтракали, — улыбнулся заботливый старик совсем по-родственному, будто добрый любящий дедушка принимал своего обожаемого внука после долгой разлуки. — Потом получали орден…
— Угу, — кивнул Севка с полным ртом.
— А это всегда морока и нервы. — Старик полез в шкаф и достал хрустальную вазочку с конфетами. — Я по себе знаю, сколько уж их не получал…
— А сколько? — не смог удержаться Севка.
На фотографии с царем Евграф Павлович грудь имел позолоченную.
— Да бог с вами, Всеволод Александрович, — всплеснул руками старик. — Да разве ж упомнишь? Российские, английские еще кое-как, а Китай, Эфиопия, Египет… Если бы за что серьезное получил, помнил бы, наверное, а так, дипломатические комплименты… Вы берите конфетку, Всеволод Александрович…
— Спасибо, я не хочу…
Севка допил чай и откинулся на спинку стула, демонстрируя хозяину, что наелся и напился от пуза и больше ни грамма не сможет съесть.
— Ну, раз так, то милости прошу в гостиную. — Старик встал из-за стола и пошел с кухни, бросив на ходу небрежно: — Посуду оставьте, я потом помою…
«Ладно, — подумал Севка. — Если хочет генерал сам мыть посуду — его право.
А вот интересно, — уже входя в гостиную, подумал Севка, — если при царе дедушка был генералом, то что ему Советская власть присвоила?»
— Евграф Павлович. — Севка подошел к стулу и сел прямо на чехол. — А вы по званию, простите, кто?
Старик, сидевший на диване, обвел взглядом фотографии и покачал головой, как показалось Севке, с некоторым неодобрением.
— Ушел со службы в звании генерал-лейтенанта, — сказал Евграф Павлович.
— Это при царе…
— При Временном правительстве, — поправил старик.
Севка чуть не спросил с ходу, какое такое Временное правительство, но вопрос вовремя проглотил. Позориться еще не хватало. Затаиться, изучать — напомнил себе Севка. Изучать и затаиться.
— А в Советской… в Красной армии? — Севка ткнул пальцем в сторону фотографии в буденовке и с орденом.
— Званий не имел, форму надел в первый и последний раз в связи с награждением. Меня убедили, что неудобно будет получать награду за боевую операцию в смокинге… — Евграф Павлович лучезарно улыбнулся. — Но что мы все обо мне да обо мне… Вы-то…
Старик замялся, демонстрируя, что подбирает нужные выражения прямо сейчас, в процессе, так сказать, светской беседы. Севка понял, что еще пара минут такого представления — и он сам продолжит разговор. И это будут не дипломатические комплименты вовсе.
«А не засунете ли себе в задницу свою вежливость», — совсем уж собрался продекламировать Севка, но в последний момент осознал, что звучать фраза будет не столько грубо, сколько нелепо.
Все-таки что значит обращение друг к другу на «вы» и по имени-отчеству! Резко сокращается возможность ляпнуть какую-нибудь глупость или грубость.
Вы козел, Аскольд Сигизмундович! Или: какая же вы школота, уважаемый Амфибрахий Орестович!
Ведь понятно, что старик не просто так болтает, от фонаря. Ясно, как божий день, что получал он информацию от комиссара ежедневно. И строит сейчас беседу с каким-то умыслом. Естественно, коварным.
Вот была в Севке такая уверенность!
Ведь наверняка сидел комиссар на этом самом диване, или возле стола на кухне, прихлебывал чаек и рассказывал, что паренек из будущего, полный, между прочим, кретин, оказался еще и размазней. А дедушка ему: ничего, мон шер, не стесняйся. Прикажи этому, как его, Генриховичу, что ли, пусть еще раз по почечкам прогуляется.
Был у Севки один знакомый, университетский доцент, замдекана физфака. Душка! Прелесть что за лапушка! Как он красиво говорил о чести и достоинстве — заслушаешься! Вот почти как дедушка! А потом оказалось, что…
Ладно, не будем о грустном.
— Может, о подвиге своем расскажете? — спросил Евграф Павлович и подпер кулачком щеку, демонстрируя, что сидит терпеливо и ждет рассказа о событиях. «Которые ему и так наверняка хорошо известны», — мысленно добавил Севка.
— Ну… — сказал Севка после недолгого молчания. — Я как раз был возле моста, когда на него высадили парашютный десант, один эсэсовец — здоровенный такой — бросился прямо на комиссара, который поднимал бойцов в атаку, а я оказался рядом, встал между немцем и Евгением Афанасьевичем… Только выстрелить я не успел, а немец успел…
Севка сделал паузу с печальным выражением лица.
— Что вы говорите? — послушно изумился старик. — И что же?
— А убил меня немец. С двух шагов, да из автомата. Убил на хер. Меня же к ордену посмертно представляли, вы разве не в курсе? — осведомился Севка.
Старик кашлянул, посмотрел на Севку, потом перевел взгляд на потолок, снова на Севку.
— Ну, что уставились, Евграф Павлович? — Голос Севки стал совсем грубым, а тон развязным, будто просил парень у старика закурить перед тем, как врезать по седым, аккуратно подстриженным волосам. — Я уже достаточно чувствовал себя идиотом, чтобы еще и перед вами танцы устраивать.
— Старость… — печально сказал Евграф Павлович и покачал сокрушенно головой.
— Что старость? — все так же грубо спросил Севка.
— Старость — такая неприятная штука, — пояснил старик. — Еще годков, скажем, пятнадцать назад я бы за ваш тон начистил бы вам рыло, уважаемый Всеволод Александрович, несмотря на ваш экстерьер, рост в метр девяносто…
— Метр восемьдесят девять, — автоматически поправил Севка.
— Тем более, — кивнул старик. — И так начистил бы, что вы впредь приобрели бы рефлекс на беседу с интеллигентными людьми. Не трындеть непотребно, а слушать и отвечать на вопросы. Я доступно излагаю?
Ударили часы, висевшие на стене. Раз, второй, третий, четвертый… Шесть раз.
Севка вздохнул, возвращая взгляд с циферблата на хозяина квартиры.
Вот и пригодилась заготовочка.
— А не засунете ли себе в задницу свою интеллигентность? — чуть подрагивающим голосом произнес Севка, глядя в переносицу старику. — И постарайтесь сделать это поглубже, уважаемый Евграф Павлович!
Севка заставил себя разжать кулаки. Заставил и положил руки на стол, ладонями кверху.
— Вот как? — Брови старика поползли вверх, бледный лоб собрался в морщины. — А позвольте поинтересоваться, отчего же поглубже?
— Чтобы туда вместились и ваши приятели, комиссар с лейтенантами. И чтобы место для покойничка-массажиста осталось, — пояснил Севка. — И нечего тут передо мной комедию ломать, господин генерал от геронтологии. В вашем возрасте уже в маразм пора, а не допросы проводить…
Генерал задумчиво потер кончик носа указательным пальцем. Медленно встал с дивана. Нижняя губа у него мелко дрожала, правый глаз еле заметно подергивался, но голос прозвучал сухо и четко.
— Позвольте попросить вас выйти вон! — отчеканил Евграф Павлович. — Немедленно.
Указательный палец правой руки старика описал в воздухе плавную кривую и указал в сторону двери.
— И пожалуйста! — Севка встал со стула и одернул гимнастерку. — С превеликим, так сказать…
Севка хотел сказать «удовольствием». Он его, естественно, не испытывал — ни великого, ни маленького. Злость — да, испытывал. Злость на себя, на этого старца, на все мироздание… Но не мог же он сказать «ухожу со злостью»? Так в книгах и фильмах никто не говорил. И в жизни не говорил.
Севка хотел сказать «удовольствием», но не успел. Лицо старика вдруг изменило выражение с яростного на удовлетворенное, а палец его, сухой и мосластый, указывавший направление движения, вдруг дернулся к Севке, а тот не успел отреагировать. Увидеть, что палец метнулся к его горлу, увидел, а меры принять не успел.
Палец ударил в ямочку под горлом.
И Севка замер. Потом стены комнаты качнулись и поплыли вверх, к потолку, который взметнулся к зениту и пропал, растаял в сером тумане.
Паркетный пол медленно поплыл навстречу Севке. Замер в нескольких сантиметрах от лица. Какая-то сила перевернула Севку на спину.
Затылок стукнул о пол.
Из сгустившихся сумерек вынырнуло благообразное лицо старика, приблизилось. Губы шевельнулись.
— …слышите? — разобрал наконец Севка.
— Что?
— Вы меня хорошо слышите? — повторил Евграф Павлович.
— Да.
— Сейчас вам будет очень больно, — сказал старик. — Так больно вам еще никогда не было…
Старик не соврал.
Время остановилось, воздух застыл.
Была боль, и если после общения с массажистом Севка решил, что знает о боли все, то сейчас понял, что ничего о ней толком не знает. Он даже кричать не мог — боль парализовала его полностью, от голосовых связок до пальцев ног.
Но и беспамятство тоже не приходило, Севка все видел, все понимал и ничего не мог поделать.
— А теперь вот так, — сказал старик, чуть коснулся шеи Севки, и боль… Нет, не ушла. Оставаясь всеобъемлющей и неотразимой, она стала совсем другой. Новой. Ненадеванной. — Вы еще слишком молоды, уважаемый Всеволод Александрович. — Старик поддернул брюки и присел возле Севки на корточки. — И вы еще не понимаете, что все свои мысли лучше держать при себе, складировать, систематизировать и препарировать. Вам показалось, что вы все поняли?
Севка попытался застонать хотя бы для того, чтобы убедиться — еще не умер, еще может хоть что-нибудь, кроме как испытывать эту проклятую боль. И с ужасом понял, что ничего и не может.
— Вас оставили в живых, юноша, потом наградили орденом, и вы решили, что зачем-то нужны. И подумали, что можете теперь демонстрировать характер. Это, наверное, логично. Если бы хотели убить — убили бы. Вы ведь так подумали? Да расслабьтесь вы!
Старик прикоснулся к Севке, и боль исчезла. Разом. Вот только что распирала тело и мозг Севки — и вдруг пропала. А мозг Севки и тело разом сдулись и обмякли. И лежал Севка на полу сплющенный, словно лопнувший воздушный шарик.
— Вы лежите, не вставайте, — посоветовал Евграф Павлович, возвращаясь на диван. — Подняться сами вы еще минут двадцать не сможете, а я вам помогать не намерен. И, если честно, просто не смогу — вы тяжелый, а я старенький. Слабенький. Как вы там сказали? Генерал от геронтологии? Очень забавно сказали, молодец. Замысловатую фигуру построили. И что? Это вам как-то помогло? Может, хоть моральное удовлетворение сейчас испытываете?
Севка застонал и обрадовался, что может хотя бы стонать.
— Вы решили, что все поняли. Что раз вы не умерли там, на даче, то и в дальнейшем… Решили? Отвечайте, не прикидывайтесь, молодой человек.
— Да… — просипел Севка.
— Вот. И ошиблись. Как вы полагаете, за каким чертом Евгений решил наградить вас орденом?
— Не… не знаю…
— Вы на самом деле решили, что договориться о награждении человека орденом можно за несколько часов? Нет, наверное, можно это сделать на передовой или еще где, но вот так, в Москве, да еще в присутствии корреспондентов… И корреспондент отчего-то именно к вам обратился за снимком и интервью… Надеюсь, вы хотя бы сейчас поняли, что журналист знал о вас заранее и был нацелен на вас?
— Понял.
— С вами приятно беседовать, — вежливо улыбнулся старик. — Вот так всегда — стоит правильно расположить собеседника, и беседа становится гораздо продуктивнее.
— Козел, — сказал Севка.
— Это эмоции, батенька. Эмоции. А эмоции меня давно не впечатляют. Я давно научился вызывать определенные эмоции у своих собеседников. Итак, делаем промежуточный вывод. Ваше награждение планировалось заранее, за несколько дней до. И что это значит?
— Пошел ты…
— Я настаиваю, Всеволод Александрович, на вежливости. На взаимной вежливости. И требую, чтобы в дальнейшем вы строили свои заявления исходя из этой самой вежливости и правил хорошего тона. Не пошел ты, а пошли вы…
— Козлы… — сказал Севка.
Старик помолчал задумчиво.
— Нет, вот тут можно было и в единственном числе. Козел, но на «вы».
— Вы все — козлы! — повысил голос Севка.
Он уже начал ощущать свое тело, смог несколько раз сжать и разжать кулаки.
— Слишком общо, — печально покачал головой Евграф Павлович. — Ну да ладно, какие ваши годы. Значит, из того, что ваше награждение было подготовлено заранее, следует, что фраза Евгения Афанасьевича о том, что вас собирались награждать посмертно, не соответствует действительности. Вам соврали, а вы проглотили это вранье, даже не задумавшись. Вот поразите старика, сами придумайте, зачем это вас награждали да еще с такой помпой. Ну, не разочаровывайте генерала от геронтологии.
Севка снова собрался послать уважаемого генерала в задницу. Потом решил, что раз уж так вышло, раз уж все равно не получается встать и оторвать дедушке башку, то можно воспользоваться моментом и подумать.
Тем более что дедуля не врет. Похоже, что не врет. И зачем-то ему нужно, чтобы Севка сам допер до глубинного смысла происходящего.
Итак, Севке было сказано, что его помиловали в последний момент, что именно убийство массажиста с немецким именем заставило комиссара пересмотреть свое решение. То есть генерал со звездами в петлицах ждал на сцене, корреспондент топтался возле подмостков, сгорая от нетерпения увековечить героя и разместить его фото…
Фото.
«Блин», — подумал Севка. В завтрашнем номере этой самой «Красной звезды» появится не только приказ о награждении и заметка с именем Севки и фамилией, но и его фотография. Значит, им нужно было, чтобы фотография появилась и чтобы Севку увидели люди… Посмертно этот номер не получился бы, ясное дело.
То есть, так или иначе, Севку вывели бы в зал, наградили и сфотографировали. Как? Очень просто. Даже Севка, лежащий на полу и остро переживающий унижение, смог быстро составить краткий конспектик несостоявшегося разговора в подвале.
Севка, конечно, орет под умелыми прикосновениями массажиста, открывается дверь, и входит комиссар. Видит непотребство, возмущается и говорит, что хватит, что не нужно, что тот самый Талалихин таки протаранил немца ночью под Москвой, и это значит, что Севочка не врет, что хватит делать ему бо-бо, нужно отмыть, накормить и наградить. Что все классно, что теперь Севку будут любить, холить и лелеять, выспрашивая у него информацию о будущем по капельке да по граммулечке… А если он откажется, то его, как проституток в Париже, будут стимулировать. И поверил бы Севка? Конечно, поверил бы. Ведь и на самом деле поверил, решил, что за убийство и за волю к победе получил приз зрительских симпатий.
«Ну и зачем меня награждали?» — подумал Севка, глядя вверх, туда, где в сумраке прятался потолок. За окном потихоньку вечереет, шторы к тому же задернуты. Севка уже и старика толком не видит, слышит его дыхание, ровное, четкое, но самого не видит. Только движения чего-то темного на еще более темном фоне. Ага, кожа обивки дивана немного отблескивает, а силуэт генерала — нет.
«А в бок давит кобура», — отстраненно подумал Севка. Еще немного, станет совсем темно, можно будет осторожно дотянуться до нее, расстегнуть, достать револьвер и влупить все семь пуль в этот кусок неблестящей темноты.
И что потом?
Ты ведь не знаешь даже, сколько стоит проезд в трамвае. И нужен ли ночной пропуск командиру-орденоносцу. Похоже, что нужен, а его у тебя нет. И зачем, спрашивается, уходить? И убивать? Если ему так спокойно списали одного покойника, из обслуги, то за дедушку порежут на мелкие кусочки. Вот Никита и порежет.
Он чего-то невзлюбил Севку и не скрывал этого. Второй летеха, Костя, поглядывал на Севку при общении равнодушно. Без любви, но и без ненависти. А Никита…
Старик все молчал, все ждал терпеливо, когда Севка, наконец, сообразит, чего от него ждут, и выдаст правильный ответ.
— Можно я встану с пола? — спросил Севка.
— А драться не будете? — поинтересовался Евграф Павлович.
— Вот еще… руки марать. — Севка решил расценить фразу старика как разрешение и встал. Отряхнулся и сел на стул.
— Чего вы от меня ждете? — спросил наконец у старика.
— Я хочу, чтобы вы предложили свою версию происходящего и указали свое место во всем этом. И значение. Прошу, — самым академическим тоном проговорил Евграф Павлович. — Вот представьте себе, что от этого на самом деле зависит ваша драгоценная жизнь.
— Я не знаю, — сказал Севка и почувствовал, как сжимается что-то у него внутри.
Ведь со старика станется достать откуда-то из кармана костюма пистолет и пристрелить молодого тупого наглеца. Фотография уже есть, в газете она появится, это значит, что кто-то заинтересованный, тот же старший лейтенант Орлов, который, сука, никакой не старший лейтенант, век воли не видать… Что Данила, славный парень, несколько раз спасший Севку и столько же раз его подставивший, может узнать, что все прошло успешно, что Севка прибыл на место и…
Блин.
Выходит, что Севку специально двигали сюда, к комиссару. Во всяком случае, комиссар и дедушка так могли все воспринять и так должны реагировать. Им послали посылку в виде Всеволода Залесского, и теперь нужно отправить квитанцию о получении неизвестному отправителю.
А еще, со все возрастающим ужасом подумал Севка, получается, что комиссар и дедушка могли решить, что Севку совершенно сознательно вынули из его двадцать первого века и сунули голого и дурного в самый конец июля сорок первого года. И, что было самым страшным, Севка почему-то и сам начинал в это верить.
Вытащили и отправили. И Орлова отправили, снабдив картой, на которой помимо топографических сведений было обозначено время, когда что будет происходить, для ориентировки, значит.
То есть Орлов мог знать, до скольких именно немцы в поселке будут спать без задних ног и носа не высунут на улицу. Поэтому и вел группу по дороге без спешки и без опаски. У него ж на карте все было написано. И про то, что приехавшая машина была с диверсантами, он тоже знал. А все приметы, которые он излагал Севке и старшему сержанту, были да, настоящими, но исходили уже от точного знания обстоятельств.
— У вас изменился ритм дыхания, — тихо сказал Евграф Павлович. — Вам пришла в голову неприятная мысль. Или вы сделали некое открытие.
— Вы думаете, что меня сюда прислали специально? — спросил Севка, сообразил, что сказал это почти беззвучно, и повторил громче.
— Не знаю, — не задумываясь ответил старик. — Очень трудно в такое поверить, но, с другой стороны, никакой другой непротиворечивой версии мы придумать не смогли. Хотя думали серьезно и старательно.
— Вы хотите ловить на меня, как на живца?
— Может быть. И в свете этого нам, возможно, есть смысл оставить вас в живых.
— Зачем?
— Ну… например, для того, чтобы обозначить вами место, где мы хотим встретиться с теми, кто вас прислал. Выслушать их, наконец… Люди, кстати, с некоторым чувством юмора и литературным вкусом. Вы рассказывали, что вас… э… э… ударили и вы очнулись в прошлом?
— Да.
— А вам самому не пришло в голову, что это слишком уж похоже на начало романа американского писателя Марка Твена. «Янки из Коннектикута при дворе». Не читали?
— Читал. В детстве.
— Вот. И не обратили внимания на сходство?
— Он там был одет, — сказал Севка.
А ведь Севке это в голову не пришло, тут старик его уел. Хотя найти сходство между забавным романом и нелепой ситуацией на дороге участнику этой самой ситуации было довольно сложно.
— И какая восхитительная ирония, — продолжил Евграф Павлович. — Если у Твена в прошлое попадает толковый мастеровой, способный своими талантами и знаниями изменить мир, то в вашем случае, вы уж извините, все с точностью до наоборот. Бездарь, почти полный нуль, склонный впадать в истерику и панику.
Безжалостный старичок. Лупит, не стесняясь и не пытаясь даже жалеть недоумка.
— Продолжая общую мысль, мы должны сделать предположение, что вас выбрали из-за каких-то личностных качеств. Или их отсутствия.
— Вам бы Богдана, тот бы вам все, вплоть до расположения дивизий, рассказал…
— Вот, но прислали вас. Отчего?
— Да, может, само собой получилось, — не веря самому себе, сказал Севка. Просто так сказал, чтобы возразить хоть что-то.
— Не может, Всеволод Александрович, не может. Уж вы мне поверьте… — Старик поцокал задумчиво языком. — И дело даже не в вашей тупости или неинформированности. Дело тут…
— В Орлове?
— И в нем тоже. По вашему описанию это тот самый Данила Ефимович Орлов, которого Евгений Афанасьевич и ваш покорный слуга знали очень хорошо… Слишком хорошо.
— И… — не выдержал паузы Севка.
— Только тот был тысяча восемьсот девяносто восьмого года рождения.
— Привет из прошлого, — пробормотал Севка.
— Вот именно. И этот привет из прошлого заставил нас серьезно отнестись к вашей истории. Два человека, один из которых утверждает, что родится только через сорок восемь лет, и второй, который должен… — Старик вздохнул. — В общем, либо кто-то очень заботливо подготовил легенду, или кто-то действительно играет со временем. И что следует из этого?
— Я даже думать не собираюсь, — взорвался Севка. — Не собираюсь! Я…
— Успокойтесь, Всеволод. Не нужно этих брызг! Я, в принципе, поддерживаю вашу точку зрения. Я понимаю, что вы не можете нам ничего сказать, ничем помочь тоже не можете… Я еще третьего дня предложил вас просто убить…
В комнате залегла тишина.
Кажется, снова пробили часы. Или это грохотало в ушах Севки?
Дедушка предлагал его убить. Но не убил. Пока? Ведь мог придавить где-то пальчиком лежащего Севку. Хрусь — нет героя.
— Я полагал… и полагаю, что вы несете в себе опасность для всего, извините за высокий стиль, человечества. Для истории и Вселенной. Вы сами это понимаете?
Севка сцепил зубы и глухо застонал.
— Нет, не своими знаниями — нет у вас никаких знаний. Разве что намеки, которые нужно из вашей несвязной болтовни выловить, расшифровать и развернуть…
— Откуда вы…
— Я слушал записи ваших разговоров. В вашем времени что, нет звукозаписывающих устройств?
— У нас есть, я забыл, что и у вас…
— У нас тоже есть. Так вот, ваши рассказы как источник информации — ерунда. Но опасность исходит не от них, а от вас лично. От вашего существования. — Евграф Павлович встал с дивана и прошелся по комнате. — Вы — доказательство того, что мы выиграли эту войну. Пусть с кровью, с потерей двадцати пяти миллионов человек — безумная цифра, невероятная, но бог с ней, пусть именно столько придется заплатить за победу… Но мы точно победим. Точно. Девятого мая сорок пятого года будет подписана капитуляция, которую Гитлер…
— Не Гитлер, Гитлер покончит с собой раньше. В апреле, кажется…
— Да пусть Гимлер или Геринг, но ведь подпишут. И это значит, что все предопределено, что так или иначе, но это произойдет… хотя бы потому, что уже произошло для вас… Понимаете меня? И кто-то, зная об этой неизбежной победе, не так испугается при очередном прорыве немцев, будет не настолько безжалостным, чтобы расстрелять сотню паникеров для спасения десятков тысяч людей… И история пойдет по-другому. Совсем по-другому. Вы можете гарантировать, что это невозможно?
— Не могу. О такой возможности писали фантасты…
— Фантасты… Я не сразу принял марксизм, молодой человек. Знаете почему?
— Я и марксизма-то не знаю…
— Это неважно. Важно совсем другое… В нем самом заложена угроза для его существования. Заложена мина, и я не могу понять, отчего это только я ее заметил. Я говорил об этом с Лениным. С Троцким тоже об этом говорил. Я даже со Сталиным пытался обсудить эту мысль…
— Со Сталиным? — удивился Севка. — И он вас не того…
— Что «того»? Не приказал расстрелять? — Евграф Павлович, кажется, вернулся на диван, Севка его не видел, но услышал, как скрипнули пружины. — Ерунда какая… Мы спорили, я пытался если не убедить, то хотя бы породить сомнения, но… Понимаете, в чем дело… Коммунизм должен победить, это закономерно. Это естественное развитие общества, иначе и быть не может… Так?
— Может, — упрямо возразил Севка. — У нас социалистическими остались только Куба, Северная Корея и Китай.
— Не путайте меня. То, что случилось у вас, вполне может быть временным отступлением… Или доказательством моей правоты, между прочим. Зачем строить коммунизм, зачем отказываться от прав личности в пользу общества, зачем надрываться, если все все равно придет к коммунизму? Так или иначе, ведь это определено развитием общества, социальными законами и тому подобными категоричными вещами… — Старик замолчал.
Севку это выступление не потрясло. Может, потому, что по сравнению с возможной гибелью Севки все коммунизмы и капитализмы на свете казались мелкими и ничтожными.
— То есть вас нельзя никому показывать. И это значит, что лучше убить.
Севка шмыгнул носом.
— Но Евгений решил повременить. И выдвинул один очень забавный аргумент… — Старик еле слышно засмеялся. — Такой хитрый довод… Если мы, сказал он, поверим в то, что вы действительно попали к нам из будущего, и если вы действительно настолько опасны для всего хода истории, то вам нужно сохранить жизнь для того, чтобы научиться выявлять других посланцев в прошлое…
— Попаданцев, — сказал Севка.
— Простите?
— Попаданцев. У нас их так называют.
— У вас знают, что люди попадают в прошлое? — удивился Евграф Павлович.
— Нет, у нас много про это пишут. Книги. Фантастические. Наши в прошлом называются попаданцами.
— Понятно. Пусть — попаданцев. Если вы не один такой? Если таких, как вы, — много? И вас подставили Евгению специально для того, чтобы потом шантажировать? Что тогда? Они ведь могут быть куда более информированными и подготовленными, чем вы… Могут быть обучены скрываться. Кстати, в двадцатых довелось мне читать некоего Берроуза, из фантастов. Так у него герой переносится на Марс в голом виде. Может, и во времени можно путешествовать только голышом? Вы как полагаете?
— Орлов был одет.
— К моменту вашего прибытия — да. Откуда он взял форму и оружие, вы не знаете. Он мог снять ее с убитого. Отобрать. Попросить…
— Мне нужна твоя одежда, — хмыкнул Севка.
— Да, нужна одежда. Потом он прибыл за вами, но не успел вам открыться… Хотя да, вам он отчего-то решил не представляться… И тут… — Старик замолчал, на этот раз минут на пять.
Севка молчал, таращась в темноту.
— Интересная мысль мелькнула, — сказал Евграф Павлович. — Забавная. И даже не просто фантастическая, а еще и детективная.
— Поделитесь?
— Потом. Обсужу эту мысль с Евгением, и мы решим…
— Убивать меня в свете новых открытий или нет? — осведомился Севка.
— Может быть, и это, — прозвучало со стороны двери.
— Евгений! — радостно воскликнул старик, вставая с дивана. — Ты здесь давно?
— И весьма. Когда я вошел, молодой человек все еще лежал на полу, вы с ним беседовали, учили уму-разуму, и я решил не вмешиваться. Вы свет не включили специально? Пытаетесь испугать товарища Залесского темнотой?
— Не хочу морочить голову с затемнением, — пояснил Евграф Павлович.
Комиссар прошел мимо Севки, повозился с полминуты возле окна, позвякивая кольцами шторы на карнизе. Вернулся к двери и щелкнул выключателем.
Лампа под абажуром была не слишком яркой, но Севка зажмурился и даже прикрыл глаза рукой.
— На чем он вас расколол? — спросил комиссар, усаживаясь за обеденный стол напротив Севки.
— Расколол — сильно сказано. — Старик сел справа от Севки. — Мы не подумали, что нужно снять фотографии со стены. А он, нужно отдать ему должное, их не только заметил, но и рассмотрел. Так что образ болтливого старичка пришлось свернуть почти сразу. Не соответствует как-то фотокарточкам.
Комиссар внимательно посмотрел на Севку, встал со стула и подошел к фотографиям. Остановился, заложив руки за спину и раскачиваясь с носка на пятку.
— Что вас особо заинтересовало, Всеволод Александрович? — не оборачиваясь, спросил комиссар.
— Та, где вы с парнем, моим одногодком, — ответил Севка, глядя на скатерть не отрываясь. — Понятно, что мы с ним похожи…
— И что еще понятно?
— Понятно, почему вы тогда в меня не выстрелили, в блиндаже, — сказал Севка. — Рука не поднялась?
— Вы полагаете, я мог успеть выстрелить? — Комиссар повернулся на каблуках, сделал шаг и остановился перед Севкой.
— В момент, когда я влетел в блиндаж, — нет, наверное. Но потом, сразу после моего выстрела… Вы так ловко достали пистолет. Когда услышали об Орлове. Бац — и ствол у вас в руке…
Пистолет вдруг оказался в руке комиссара, напротив Севкиного лица.
— Вот так, — даже не вздрогнув, сказал Севка.
Комиссар спрятал пистолет в карман кителя. Улыбнулся невесело.
— Это правда. Я успел рассмотреть ваше лицо. В последний момент, нужно сказать.
— А мне Орлов сказал: кричи и лицо показывай начальнику. Как-то так и сказал. Наверное, на это рассчитывал.
— Может быть, — задумчиво кивнул комиссар. — Очень может быть…
— Я чаю приготовлю, — предложил Евграф Павлович.
— Никита приготовит, вы дайте ему команду. Мы же с ним одновременно приехали. Он пошел на кухню, а я устроился в коридоре, на табурете. И, кстати, какую идею вы хотели со мной обсудить?
— Никита! — позвал Евграф Павлович, выглянув в коридор.
— Да, Евграф Павлович, — ответил Никита и возник в дверном проеме, как чертик из коробочки.
— Вы не могли бы озаботиться ужином на… — Старик оглянулся на комиссара. — Петрович тоже здесь? Или в машине?
— Я его отпустил пока.
— Значит, ужин на четверых, — сказал старик. — Там что-то из продуктов есть в кладовке… кажется.
— Я привез продукты с базы. — Никита глянул хмуро на Севку через плечо старика и ушел на кухню.
— И что там у нас за идея? — спросил комиссар.
— Простая идея. Очень простая. Отчего мы с тобой решили, что Орлов и этот молодой человек заодно? — Евграф Павлович вернулся к столу и остановился, положив руки на спинку стула.
— Не знаю… Оба имеют, возможно, какое-то отношение к путешествиям во времени…
— Может. Только один ни черта о нашем времени не знает, а второй…
— Если это вообще он, — напомнил комиссар, садясь на диван. — Если это вообще Данила. Возраст…
— Шрам. Всеволод вспомнил о шраме.
— И что? Мы с вами и не такие фокусы проделывали. Последний раз я видел Орлова в двадцать первом. И ему было двадцать пять лет. Как и мне, кстати. А сейчас…
— Мы же договорились, что фактор путешествия во времени мы будем принимать во внимание. — Старик потер руки. — Иначе все наши разговоры превращаются в ничто. В фикцию, в романы господина Стокера о вампирах.
— Договорились.
— А если договорились, то давай подумаем о том, что Орлов мог преподнести нам Всеволода как подарок, как предупреждение о том, что существует такая вот угроза. — Евграф Павлович указал на Севку.
И тому вдруг стало обидно. Он уже и не человек вовсе! Он угроза, объект обсуждения, неодушевленный предмет, который нужно правильно расположить на полке, чтобы картинка получилась законченная.
И делать было нечего. Оставалось только сидеть и ждать решения своей судьбы. И она, судьба, могла вполне подразумевать простую немудрящую сцену: старик после философских размышлизмов говорит, что в свете всего этого Севка и не нужен вовсе, согласен, не нужен, отвечает комиссар, пистолет оказывается в его руке, палец нажимает на спуск, и пуля бьет в голову неодушевленному предмету, объекту обсуждения и угрозе.
— Забавно, — сказал комиссар.
Севка вздрогнул и только потом сообразил, что комиссару забавными показались рассуждения старика об Орлове, а не мысли Севки о пуле в лоб.
— Забавно, — повторил комиссар. — Но есть еще один момент. Орлов не знал… не мог знать о Володе. Наташа родила в двадцатом, в Питере. В это время и я, и Данил были на юге. Нет, он мог знать, что у меня есть сын, мог даже выяснить его имя… Но ведь…
Комиссар указал на Севку:
— Но ведь Орлов не мог быть знаком с Володей, когда он стал похож на… На Всеволода Александровича.
— Он мог следить за тобой, за ним… — неуверенно произнес старик. — Ты ведь не можешь гарантировать, что за все эти годы не проморгал наблюдения.
— Евграф Павлович… — печально улыбнулся комиссар. — Не могли меня так плотно пасти. Не могли.
— Ну да, — кивнул старик. — И пропасть тогда из той рощицы Данила никуда не мог. Ты же сам многократно мне рассказывал, что все было перекрыто… Ведь не мог он уйти?
— Не мог. Я потом и собаку пускал по следу, и сам все носом рыл — следы заканчивались прямо по центру поляны. Там и рощицы той было двадцать шагов на пятнадцать, и полянка была площадью метра в четыре. А он исчез. Долго отстреливался, надеялся, наверное, продержаться до темноты, а потом ускользнуть…
— Как он это умел, — вставил Евграф Павлович.
— Как вы его научили, господин генерал, — сказал комиссар. — Но у него не хватило патронов. Он положил шестерых ребят из моего отряда и прострелил мне кубанку…
— Странно… — улыбнулся старик, а Севке показалось, что и эта улыбка, и слово «странно» воспроизводились генералом неоднократно.
— Странно, — кивнул комиссар. — Должен был попасть мне в лоб, но ограничился головным убором. Потом перестал отстреливаться. Я уже практически подставился, причем дважды, мой заместитель в полный рост встал, а он так и не выстрелил. Еще через пятнадцать минут мы решились проверить рощицу и ничего там не нашли, кроме примятой травы и гильз от «маузера».
— А теперь он появляется где-то рядом, приводит к тебе почти двойника твоего погибшего сына…
— Пропавшего без вести, — серым, картонным голосом ответил комиссар. — Никто не видел тела.
— Ладно, твоего пропавшего без вести сына. И если верить показаниям свидетелей, на вид ему было все те же двадцать пять.
— Ну, может, чуть больше, — не выдержал Севка. — Я особо не рассматривал, документов не видел, а он сам не говорил. На вид — да, лет двадцать шесть — двадцать семь.
— Пусть двадцать восемь, — задумчиво произнес комиссар. — Даже тридцать. Но не сорок пять?
— Нет. Не сорок пять. На вид он вам, простите, в сыновья годится.
— Но у него есть шрам от левого глаза к виску…
— Есть. Старый.
— Черт, — сказал комиссар, отворачиваясь к зашторенному окну.
На кухне что-то загремело.
— А пожалуй, я пойду и помогу Никите, — спохватился Евграф Павлович. — Удивительное сочетание боевой ловкости с бытовой неуклюжестью у мальчика…
Генерал торопливо вышел.
— А кто этот Орлов? — спросил Севка.
— Преступник. Главарь белогвардейской банды. Ученик Евграфа Павловича. Брат моей покойной жены — выберите любое определение. Или пользуйтесь новым — человек, спасший мне жизнь. — Комиссар вернулся к столу.
— Вы о диверсанте?
— Нет. О диверсанте я в данном случае не думаю, — невесело улыбнулся комиссар. — От диверсанта меня спасли вы. В смысле — убили диверсанта. Никита вам, наверное, этого никогда не простит.
— Что я вам спас жизнь?
— Что вы успели выстрелить в присутствии Никиты. Его обязанность — охрана моей особы в таких вот ситуациях. Он как раз собирался вырубать подозрительного капитана…
— Так вы того немца срисовали?
— Да, срисовали, как вы изволили выразиться. Нет, мысль о том, что он диверсант, Никите в голову прийти не успела. Он зафиксировал движение рук, поворот корпуса, работу мышц правого плеча и предплечья… Капитан собирался стрелять, а Никита собирался ему этого не позволить. А тут влетаете вы и с ходу стреляете, да еще и в моем направлении… И ладно, если бы вы впоследствии оказались подготовленным оперативником или просто бывалым человеком, которому и проиграть нестыдно. А то ведь… — Комиссар посмотрел в лицо Севке, еле заметно улыбнулся и фразу не окончил.
— Да, — сказал Севка.
— Что да? — спросил комиссар.
— Вам не позавидуешь, товарищ комиссар. Мне понятно — нужно выжить, уговорить вас, чтобы не убивали, пообещать вспомнить еще чего-нибудь… — Севка подергал свою портупею. — Уговорить вас отправить меня куда-нибудь в Сибирь, но не в лагерь, если возможно…
— Почему в Сибирь?
— А там не будет войны. Туда немцы не доберутся. Я не помню, какие именно они тут города займут, но точно помню, что до Урала они не дошли. Не дойдут. Вот мне бы там и отсидеться… А вам гораздо хуже, чем мне.
— Почему?
— Как почему? Вам нужно что-то делать, что-то предпринимать, реагировать. Какие-то уроды научились путешествовать по времени, не сегодня так завтра начнут менять историю… Нужно меры принимать. С меня взятки гладки…
— Нет, извините, в этом смысле вы нам как раз очень полезны. Можете быть очень полезны. Ваша манера говорить, ваша жестикуляция, лексика, простите, построение фраз… Это признаки, по которым мы можем опознавать ваших современников…
— Орлова же не опознали. И я не понял, что он на самом деле не ваш… Хотя да, я бы его в последнюю очередь определил. Может, он и на самом деле не все правильно говорил или вел себя как-то не так… Но ведь зачем-то меня сюда притащили. — Севка ударил кулаком по столу. — Притащили, притащили, притащили… Зачем-то все это было нужно… Не затем ведь только, чтобы привлечь ваше внимание. Какой-то смысл в этом был… Ведь был же!
— Наверняка был. — Улыбка у комиссара снова получилась невеселой. — Все имеет смысл. Пусть не такой, как кажется на первый взгляд… Уважаемый Евграф Павлович обучение новых учеников начинает с рассказа… со сказки. Хотите послушать?
Севка скрипнул зубами.
— Все равно послушайте. — Комиссар встал со стула и пошел вокруг стола, заложив руки за спину.
— Пойдет направо — песнь заводит, — сказал Севка. — Сказку — налево.
— Что? — не понял сразу комиссар, но потом сообразил и засмеялся. — Ничего, вначале по часовой стрелке, потом — против. Это позволяет в нужный момент, когда рассказ слишком уж затягивается и внимание слушателя притупляется, снова это внимание привлечь, внести в лекцию хоть что-то новое.
— Вы все так просчитываете? Каждый шаг?
— К сожалению, не всегда получается. Ну, так сказка о пуле. В некотором царстве, в некотором государстве… или даже в Советской республике появилась на свет пуля. Калибром семь-шестьдесят два, то есть, выражаясь по-старому, трехлинейная. Родилась, осмотрелась и решила, что предназначена ей высокая судьба. Что относится она, пуля, к самым верхам общества. Спросите почему? Сами посудите. Куча народу работала для того, чтобы пуля появилась на свет. Геологи искали руду, да не одну, медь и железо нужно было для пули. И не просто железо, а сталь. Металлурги выплавили металл, шахтеры помогли с углем, потом рабочие пулю сделали… И не просто так, а еще и в специальную гильзу вставили, сработанную точно по размеру, начиненную порохом, который, кстати, тоже не очень просто сделать. Ну, ясное дело, что для кого попало таких усилий прилагать не стали. Только для очень значимой особы. А потом пуля познакомилась с винтовкой и еще больше уверилась в своем высоком предназначении. Такой сложный механизм, и все только для того, чтобы пуля могла исполнить свою важную роль во вселенском спектакле…
Вот сейчас, думала пуля, когда ее вставили в магазин винтовки. Вот сейчас… А то, что рядом с ней оказались еще четыре таких же благородных создания, пулю даже и не огорчило. Наконец-то она попала в общество равных и могла даже побеседовать с ними о высоком… Правда, недолго. Боек ударил по капсюлю, тот воспламенил порох в гильзе, тот, взорвавшись, вытолкнул пулю, вдавил ее в нарезы, закрутил и бросил вперед, к высокой цели, к осуществлению рока… Но на пути, как на грех, оказался чей-то лоб. Пуля проломила его, перемешала мозг, брезгливо вышвырнула его ошметки сквозь пролом в затылке и полетела дальше. Но недалеко. Упала в песок, тяжело вздохнув, и замерла. Там и лежит до сих пор, печально размышляя о том, что если бы не этот дурацкий лоб да не эти вязкие мозги, то, конечно же, все было бы совсем по-другому. Наверняка совершила бы пуля что-нибудь значимое, ведь не зря столько народу ее создавали, были потрачены такие усилия… — Комиссар остановился, посмотрел на Севку: — Вот и сказочке конец.
— И что? — спросил Севка. — Что я должен понять из рассказанного? Что не все так сложно? Что меня могли так долго вести к вам только для того, чтобы просто на что-то намекнуть? Использовать? Не слишком ли банальный вывод для истории, рассказанной вами с таким многозначительным видом? А вы еще говорите, что героический дедушка ее рассказывает своим ученикам… Первая лекция…
На лице комиссара появился интерес, как показалось Севке, неподдельный.
— Что уставились? Я что-то не так сказал?
— Все так, продолжайте, — одобрил комиссар. — Что еще может пытливый человек почерпнуть из сказки?
— Может почерпнуть… например, может почерпнуть, что не фиг слушать всякую ерунду от выжившего из ума старика…
— А я, между прочим, все слышу, — раздался голос с кухни. — И ваше счастье, что я сейчас занят. А то бы схлопотали вы…
— Передать? — деловито осведомился Никита. — Могу руки сполоснуть. В лоб? Или подзатыльник?
— Пошел ты… — выкрикнул Севка в сторону дверного проема.
— Не связывайтесь с невоспитанными грубиянами, Никита, — сказал Евграф Павлович. — Связывайтесь — с воспитанными. А вы, молодой человек, вместо того чтобы портить отношения с окружающими, лучше ответили бы на вопрос Евгения Афанасьевича. Он вопросы зря не задает. И сказка не такая уж пустая, как вам показалось.
— Вы еще скажите, что если я не пойму ее глубинный смысл и суть, то меня убьют! — зло бросил Севка.
— А это идея. — В дверях появился старик, держа мокрые руки с растопыренными пальцами перед собой, словно хирург, отвлеченный в момент операции. — Замечательная идея. Пожалуй, нам и не понадобится человек, который неспособен разобраться в пустяковом произведении… Или просто промолчать, чтоб хотя бы выглядеть глубокомысленным…
Евграф Павлович ушел.
Севка оглянулся на комиссара, тот кивнул с самым серьезным видом.
А они могут. Вполне себе могут принять такое смешное решение. Вот подождут немного, честно давая возможность Севке вымучить что-нибудь эдакое из нелепой сказочки, потом, может быть, покормят ужином, выпьют, не чокаясь, за его здоровье, и разрешат Никите продемонстрировать Севке, кто здесь крутой боец, а кто — голый засранец из будущего.
Ситуация напоминала Севке экзамен по русской литературе девятнадцатого века. Достался вопрос по Достоевскому, ни одного романа которого Севка так и не смог себя заставить прочитать. А вопрос был про специфику романного мышления великого писателя. Тогда Севка, читавший только рассказы классика, предложил провести исследование романного мышления на примере рассказов, сообщив потрясенному преподавателю, что рассказы Достоевского — это небольшие романы, со всеми признаками… и так далее. А ведь тогда Севке грозила только пересдача, а не пуля в лоб.
Неужели ты, Севочка, самый подающий надежды студент филфака, не сможешь наплести? И не нужно тут бормотать о гордости и нежелании поддаваться давлению. Хочешь жить — будешь выглядеть и смешным, и мерзким. Если действительно решил выжить и выпросить у комиссара поездку в Сибирь до сорок пятого года.
Севка откашлялся.
— Ну-ну, — подбодрил его комиссар.
«Ведь все равно не убьют», — подумал Севка. Сейчас они его чисто конкретно разводят. Прикалываются. Ну и пожалуйста.
— Значит, так. — Севка поднял указательный палец. — Пуля решила, что является очень важной особой, потому что слишком сложным и трудоемким был процесс ее изготовления… Она не учла, что если таких исключительных изготовлять миллионами, то себестоимость падает значительно…
— Раз, — сказал комиссар.
— Но не смешно, — сказал Евграф Павлович, снова появившись в дверном проеме с тряпкой в руке. — Не хватает легкого безумия.
— Дальше. — Севка решил не обращать внимания на подколки. — Пуля не поняла, что именно убийство человека было ее предназначением. Она не проанализировала всех факторов…
— Два, — кивнул комиссар.
— Я бы сказал — полтора, — прокомментировал Евграф Павлович. — Но два так два.
Севка вздохнул и медленно выпустил воздух, сосредоточиваясь.
— За кадром в сказке осталось мнение винтовки о ее предназначении… Винтовка ведь тоже вполне могла себя осознавать самой главной. Она должна была отправлять в белый свет пули. Почти педагог-наставник. И делала она это четко и ловко. — Севка даже улыбнулся, поймав себя на желании разукрасить свое выступление. — Порох, опять же, бился за свободу пули из гильзы, а гильза честно сжимала в объятьях пулю, спасая ее от сырости, например. Капсюль начинал восстание пороховых крупинок, зажигал революцию, боек пробуждал капсюль…
— Три, четыре, пять, шесть, семь… — загнул пальцы комиссар. — Уже лучше.
— Вынужден признать — наш юный друг сумел поймать кураж, — согласился старик. — А дальше?
— Дальше… Дальше я мог бы рассуждать о мыслях черепа и мозга, о последней фразе убитого человека… Еще можно сказать о том, кто целился из винтовки и нажимал на спуск, о том, кто приказал ему это делать, и о том, кто вообще всю эту кашу заварил…
Комиссар спрятал руки за спину.
— Но я скажу лучше о другом. — Севка потер ладонями о стол. — Я скажу о том, что никто из всех миллионов явных и неявных участников этой вашей сказки не сможет гарантировать, что пуля и на самом деле не была предназначена для чего-то необычайного, высокого и значимого. И то, что все они ее бездарно уронили в песок, вовсе ничего не значит. Это не делает озарение пули ложью. И мы приходим к осознанию того, что сказка не может быть закончена никогда. Как, впрочем, и любая другая.
Комиссар захлопал в ладоши. К нему присоединился Евграф Павлович. Севка встал и раскланялся.
— Да, такого бреда я не слышал, — сказал Никита и снова ушел на кухню.
— Восхитительного бреда, — воскликнул старик. — Я бы сказал — бредового бреда! Пожалуй, я с тобой соглашусь, Евгений, не будем сегодня убивать юношу.
Севка попытался засмеяться, но когда старик подошел к книжной полке и положил на нее пистолет, который достал из кармана брюк, Севка своим смехом чуть не подавился.
Евграф Павлович посмотрел на Севку и, словно спохватившись, вынул из пистолета магазин, положил его возле книг, потом передернул затвор и, поймав вылетевший патрон, поставил его туда же, на полку.
Это он все время был со взведенным пистолетом, понял Севка. И в любой момент мог… и шутка о готовности убить Севку за общую тупость была не совсем шуткой…
Севка вытер разом вспотевшие ладони о скатерть.
— Через десять минут можно будет поужинать, — провозгласил старик и вышел из комнаты.
— Такие дела, Всеволод. Такие дела… — Комиссар взял с полки пистолет, вставил в него магазин, сунув в магазин патрон. — Любовь к театру — у него в крови.
— По самые локти, — добавил Севка мрачно.
— Сева. — Комиссар спрятал пистолет в ящик секретера. — Я вам говорил о трудности подобрать надежные кадры… И намекал, что вы…
— А потом оказалось, что все это ложь и провокация.
— Не все. Мне действительно нужны верные люди. Скажем, вы подходите, ибо у вас нет здесь родственников, на вас трудно надавить, шантажировать вас нечем… пока, во всяком случае. Вы, опять-таки, можете мне помочь выявлять… как вы сказали? — попаданцев.
— И убивать?
— Зачем? Изолировать. И попытаться понять, зачем их сюда несет… И чем это нам грозит…
— Вам — это кому? — спросил Севка, почувствовав какую-то странную эмоцию у собеседника, уловив в этом «нам» не всеобщность, не фигуру речи, а намек на совершенно конкретных людей.
— Нам — это мне и еще нескольким людям, — спокойно ответил комиссар.
— А как же родина? И партия?
— И родина, — сказал комиссар. — И она — тоже. Вы можете быть нам полезны. А мы можем быть полезны вам. Если сразу определимся в целях и не будем держать фигу в кармане.
— Вот они, ручки. — Севка покрутил руками в воздухе, как в детском саду, когда делали «фонарики». — Никаких фиг.
— Значит, тогда можем торговаться. Вы — очень хороший кандидат для вербовки. Вам нужно здесь, в нашем времени, прижиться. Мне нужен надежный человек, которого мои коллеги и недруги не смогут подкупить. Но есть человек, который имеет на вас влияние. Может иметь на вас влияние. Потому что для вас есть сейчас только одна важная вещь.
— Жизнь?
— Бросьте, Всеволод Александрович! Сами того не заметив, вы уже давно переступили ту черту, за которой дорожили своей жизнью. Нет, вам хочется выжить, но не настолько, чтобы не бить ногами в челюсть своего мучителя, не настолько, чтобы не посылать ко всем чертям Евграфа Павловича, и не настолько, чтобы не вести себя нагло и вызывающе по любому поводу. Вы еще не осознали, что уже готовы умереть. И не знаете, что осталось только выбрать — за что вы готовы умереть.
— Чушь…
— Пусть будет чушь, — не стал спорить комиссар. — Вы это услышали, с ходу не приняли, но у вас будет время все осознать.
— А человек, который может иметь на меня влияние, это Орлов? Почему? У меня на сегодняшний день есть сильное желание его пристрелить… Я, кстати, если его увижу, могу стрелять на поражение?
— Я бы на вашем месте этого не делал. Все равно не получится. Скорее это он вас подстрелит. Если, конечно, это тот самый Орлов, которого я пытался убить в двадцать первом году. Влияние на вас может иметь человек, организовавший вашу переброску в прошлое. Я полагаю, что он мог бы вас перебросить и обратно, в ваше время. Скажите честно, если бы к вам обратился человек, имеющий такую возможность, вы бы смогли ему отказать?
Севка задумался.
Он как-то выпустил из виду, что может быть дорога и обратно, в его собственное время. Он, прочитавший кучу фантастических книг, не подумал об этом, а этот комиссар из сорок первого года все это просчитал. И задал вопрос.
— Да, — сказал Севка. — Я бы сделал все.
— Вот именно. — Комиссар пробарабанил пальцами по столу какой-то марш. — Нам с вами по пути только до того момента, как мы найдем того самого человека, который умеет путешествовать во времени. После этого мы можем даже стать врагами…
— Мы и сейчас не слишком друзья, — напомнил Севка.
— Ну, это вы еще меня в роли врага не видели… — засмеялся комиссар. — И по-настоящему разозлившегося Никиту. Я уж не говорю о Евграфе Павловиче. Так что сейчас мы почти друзья. Союзники. И я попытаюсь вам объяснить…
— Или доходчиво соврать.
— Объяснить свое виденье перспектив этого дела. Рано или поздно ко мне придут. Или к вам. Я бы пришел к вам, до меня слишком трудно добраться. А вы пойдете на контакт со знакомым человеком легко, не станете стрелять в Данилу, а попытаетесь выспросить у него дорогу назад. И, соответственно, ее заслужить. Он вас пришлет ко мне с какой-то информацией, с указанием места встречи или телефона, по которому я немедленно должен буду позвонить. Перед вами встанет выбор, не так ли?
— Встанет.
— Нет, — решительно покачал головой комиссар. — Перед вами нет выбора, поймите это. Вы — пуля. Вам не дано понять, для чего именно вас изготовили и сунули в гильзу, а потом вставили в обойму. Вам это не дано. Вас уже начали использовать, и чудо, что вы живы. Чудо, поверьте. После того как контакт со мной будет получен, вас просто уберут за ненадобностью…
— Вы бы убрали.
— Да, я бы убрал, — спокойно подтвердил комиссар. — Основываясь на той информации, что сейчас у меня есть, я просто обязан был бы вас убрать. В вашем времени, боюсь, информация о том, что вы были в прошлом… о том, что кто-то может путешествовать во времени… эта информация тоже не предназначена для широкого использования. Она принесет пользу для избранных. Скажем, ваше почти полное незнание истории не может не пробудить в любом человеке, в том числе и во мне, желания поговорить с кем-нибудь информированным. С тем, кто знает, когда за мной придут костоломы…
— За вами? За вами могут прийти?
— Это я так, к слову. Но признайтесь, вы хотели бы знать, что завтра попадете под машину, и не просто знать, а получить возможность избежать смерти? Ведь хотели бы, не спорьте. А это уже предмет для торга. За такие милые мелочи кто угодно согласится выполнять поручения кого угодно… Полагаю, что те, кто организовал переброску вас в прошлое, исходят из подобных предпосылок. Так вот, со мной они будут разговаривать и предлагать нечто реальное. А с вами… Они могут сделать вид, что готовы вернуть вас домой, что просто горят от нетерпения спасти вас. И даже продемонстрируют свои возможности. Но вы им не верьте.
— Никому нельзя верить, только вам?
— Может быть, Всеволод Александрович. Может быть…
— Ужин готов! — крикнул старик с кухни.
— Пойдемте. — Комиссар встал со стула.
— Я, наверное, не хочу, — сказал Севка. — Абсолютно не хочу…
Слишком много всего обрушилось сегодня на его голову. И он не спал толком почти неделю. И несколько раз за последние сутки он умирал. И даже убил один раз, хотя к этому, пожалуй, он стал привыкать.
А сейчас вот его вербуют самым беззастенчивым образом. Внаглую, почти как участковый инспектор пытался сделать Севку стукачом после того, как поймал его возле взломанного киоска. «У майора ничего не получилось, и у тебя, комиссар, не получится», — пробормотал Севка.
— Что? — переспросил комиссар.
— Ничего, приятного аппетита. Мы здесь будем ночевать или поедем за город?
— Здесь. Вас устроит диван? Я попрошу Никиту принести постель…
— Лучше просто оставьте меня в покое до завтра. Я так лягу… Если не возражаете, конечно.
— Пожалуйста, ваше право.
Севка встал со стула, пересел на диван, расстегнул ремень и портупею…
— Туалет прямо по коридору и налево, — сказал комиссар, молча наблюдавший за Севкой.
Севка сходил в туалет, вернулся, снова сел на диван и стащил с себя сапоги. Комиссар, по-видимому, успел дать указания, на диване лежали подушка и шерстяной плед.
Галифе Севка снимать не стал. Лег, укрылся пледом.
— Вы всю ночь будете тут стоять? — спросил Севка, глянув на комиссара, стоявшего у двери.
— Нет, я уже ухожу.
— Пожелайте мне спокойной ночи.
— Я понимаю, что вам сейчас непросто… — сказал комиссар.
— Вы бы с этого начали. Неделю назад, например. Вам было бы куда легче со мной вести диалог, а мне вам поверить. Вы обрисовали мне ситуацию, я вам ни хрена не поверил. Вы попытались меня завербовать, я, кажется, согласился, но ни вы, ни я не можем гарантировать того, что я сделаю в самый ответственный момент. Мы с вами даже не знаем, наступит ли этот момент… Меня могли просто использовать как подопытную мышь. Выживу — не выживу, вы меня пристрелите, к сердцу прижмете, к черту пошлете… Не так?
— Может быть, и так. Но я не могу вам предложить большего, чем уже предложил. Жизнь. Работу. И могу вам обещать, хоть вам наплевать на мои обещания, как я понимаю… И тем не менее могу вам обещать, что если мы с вами найдем Орлова или человека, пришедшего от него или от того, кто занимается переброской людей во времени, одним из условий моего с ним сотрудничества будет отправка вас в ваше время. А если это будет невозможно по каким-то причинам, то я снабжу вас легендой, деньгами, документами и отправлю в любое выбранное вами место. В ту же Сибирь, если хотите. Можем даже попытаться организовать вам заграницу.
— Я вам — попаданцев, а…
— А я вам — жизнь и будущее.
Севка закрыл глаза и откинулся на подушку.
— Я хочу услышать ответ, — сказал комиссар.
— А какая вам разница? — не открывая глаз, спросил Севка. — Ну, соглашусь я вслух, и что? Кто-то сможет меня заставить выполнить это обещание? А кто-то сможет заставить вас отправить меня в Рио-де-Жанейро?
— Никто не сможет. Но выбора ни у меня, ни у вас нет, согласитесь. В этом смысле мы с вами на равных. Абсолютно паритетные отношения. Вы можете меня обмануть, я могу вас обмануть…
— Какова вероятность встретить на улице динозавра? — спросил Севка.
— Не понял?
— Старая шутка. Вопрос: какова вероятность встретить на улице динозавра? Ответ — пятьдесят процентов — либо встретишь, либо нет. Какова вероятность, что вы выполните свое обещание?
— Такая же, как та, что вы выполните свое. Пятьдесят процентов.
— Хорошо, — сказал Севка. — Давайте попробуем. Мне что-то нужно подписать? Кровью?
— Нет. Не нужно. С завтрашнего дня вы начнете подготовку…
— К чему?
— Ко всему. Стрельба, рукопашный бой, минно-взрывное дело, оперативная подготовка — всего понемногу.
— И послезавтра — в тыл к врагу.
— Нет, вы будете заниматься по индивидуальной программе и как можно чаще появляться в Москве. И будете сопровождать меня по делам. Не на фронт, а в места безопасные и людные.
— Понял. Хорошо. Не забудьте выключить свет.
Севка собрался повернуться на бок, но выключатель так и не щелкнул.
— Что еще? — спросил Севка.
— Вы действительно хотите в Рио-де-Жанейро? — спросил комиссар.
— Да, управдомом.
— Неплохая, кстати, книга. Грустная только. Я Илье и Жене так и сказал, а они ответили, что так и планировалось. Значит, в Рио?
— Да, на Копакабану. А сейчас дайте мне уснуть.
— Извините, спокойной ночи. — Комиссар выключил свет.
— Послушайте! — окликнул его вдогонку Севка.
— Да?
— Я действительно похож на вашего сына?
— Да, но это не имеет уже никакого значения.
— Я знаю. И еще я хотел у вас уточнить… Скажите, Евгений Афанасьевич, вы вот так красиво рассказали мне сказку о пуле, одобрительно выслушали… Но ведь смысл этой сказки совсем в другом. Так?
— В чем же?
— А в том, что каждый из нас может оказаться этой пулей. Каждый из нас. И я, и вы, и Орлов, и генерал ваш заслуженный — всего лишь обойма. Каждый из нас о чем-то думает, мечтает, строит глубокомысленные теории, а на самом деле… На самом деле нас просто выстрелят в нужном направлении и в нужное время. Время — ключевое слово в данном случае. И может выйти так, что мы даже и не узнаем, зачем нас выстрелили. И лоб, который мы разнесем вдребезги, был нашей целью или досадным препятствием. Почему вы молчите?
— Слушаю. Соглашаюсь. Что еще?
— И каково вам осознавать себя пулей, комиссар?
— Я уже привык.
И комиссар вышел.
— И я привыкну? — вслух спросил себя Севка, не нашел ответа и провалился в сон, как в пропасть.

Глава 6

2 августа 1941 года, 04 часа 20 минут. 
Западный фронт 
Лейтенант Мордасов до самого последнего мгновения не верил, что у них получится. Три установки, грузовик со снарядами, два танка не могли, просто не могли не привлечь к себе внимания, должны были напороться на патруль, переполошить часовых и поднять на дыбы весь немецкий тыл. Должны были, но тем не менее прошли к назначенному месту незаметно.
Танкист, тезка Лешка Селин, подошел к Мордасову, угостил папиросой и сообщил, что ему приказано двигаться к мосту. А это по прямой два с половиной километра. По дороге — около четырех.
— Я через десять минут начну, — сказал Мордасов, затягиваясь «беломориной».
Бойцы быстро разгружали снаряды, укладывали их на землю так, чтобы можно было после залпа сразу зарядить, не теряя времени.
— Тебе сколько понадобится на все про все? — спросил Селин.
— Десять секунд на залп, — ответил Мордасов. — Потом минут пять — перезарядка. Потом — еще десять секунд. И снова перезарядка. А потом…
— И сколько раз ты будешь перезаряжаться?
— У меня снарядов на четыре залпа. Сколько мне позволят немцы — не знаю. Погодка нелетная — это хорошо, но что там у них есть поблизости? Мне, если честно, хватит одного снаряда. Вон, видишь, я свое имущество разложил? Вот если в него угадают, то следующий залп будет снарядами вперемешку с личным составом. А так… через двадцать минут меня тут быть не должно…
— Значит, — подвел итог танкист, — если ты пальнешь четырежды, то можно смело ехать прямо на мост?
— Или если пауза получится дольше чем десять минут — тоже можешь ехать. — Мордасов докурил папиросу, отбросил окурок. — Бывай, танкист!
— Бывай, артиллерист! — Селин хлопнул Мордасова по плечу и побежал к танкам.
Запрыгнул на броню, оглянулся на Мордасова и, помахав рукой, залез в люк. Танки рванули с места, ворочая башенками, словно разминая их перед боем.
— Товарищ лейтенант, готово! — Сержант Петров мотнул головой в сторону машин. — Угол возвышения и направление согласно вашего приказа…
— Я гляну, — сказал Мордасов и подошел к установкам.
Он шел не торопясь, словно тянул время, старался хоть нанемного продлить тишину… Или свою жизнь? Его инструктировали перед самым выездом на фронт, что после залпа нужно сразу уходить, немедленно менять дислокацию. И ни в коем случае не позволить врагу захватить установки. И все это идет на фиг. Капитан Сличенко отдал приказ, который обрекает Мордасова и его людей на верную смерть… «А ведь он мне соврал, — подумал Мордасов и невесело улыбнулся. — Он говорил, что я должен пошуметь, продемонстрировать немцам, что батарея погибла, а теперь оказалось, что танкистам приказано зачем-то идти на мост. Что могут сделать два крупнокалиберных танковых пулемета там, где не справились три реактивных установки? Что могут два пулемета добавить к сорока восьми крупнокалиберным ракетным снарядам одного залпа?
Нет, что-то капитан задумал. Мудрит».
Мордасов оглянулся назад, на лес, словно мог увидеть сквозь деревья на таком расстоянии командира батареи.
Начал накрапывать дождь, капли стучали по фуражке, по кабинам грузовиков, по направляющим и по снарядам на них. Мордасов тщательно проверил прицелы. Все точно. Да и как тут можно особо напороть, с такой дистанции.
Командиры двух машин сидели в кабинах.
Мордасов заглянул к ним, улыбнулся скупо, словно извиняясь, повторил для каждого, что огонь открывать сразу за ним, прошел к своей машине, встал на подножку. Посмотрел в бинокль в сторону моста.
К нему с запада, выбрасывая клубы дыма, приближался эшелон. Оставалось паровозу ехать метров двести. Мелькнула мысль позволить составу въехать на мост. Подождать, пока эшелон доедет до середины…
«Тогда точно проскочит», — подумал Мордасов и торопливо занял место в кабине. Захлопнул дверцу. Броневые щиты на лобовом стекле уже были опущены.
Мордасов положил руку на ручку пульта управления огнем, затаил дыхание.
Значит, залп.
Мордасов крутанул ручку на пульте.
Лейтенант Селин люка в танке не закрыл. Когда установки взревели, Селин выглянул из люка и присвистнул. Из облака черного дыма и пыли один за другим с воем вылетали огненные сгустки.
Селин попытался сосчитать, но сбился — одновременно работали три установки, и казалось, что снаряды будут лететь все время, что эти секретные установки могут стрелять бесконечно, а слова Мордасова о десяти секундах залпа — только треп для сохранения военной тайны.
Холм и деревья заслоняли от Селина мост, но грохот и клубы дыма в том направлении четко указывали — снаряды легли как нужно. И еще подумал Селин, что капитан Сличенко, наверное, перестраховывается, посылая танки на мост со взрывчаткой. После такого залпа ничего не могло уцелеть.
Танки сейчас выйдут к мосту, а там — только обломки. Оплавленные обломки.
Установки замолчали.
Перезаряжаются, понял Селин. Пять минут. Успеет? Немцы явно не ждали. Немцы вряд ли смогли с ходу засечь батарею… Селин оглянулся — клубы дыма и пыли вспухали горой на месте залпа. Тут и слепой не ошибется. Не позавидуешь ребятам, если у немцев здесь есть хотя бы минометная батарея.
— Прибавь, Сережа, — скомандовал Селин водителю.
Если второго залпа не будет, то лучше успеть подъехать к мосту до того, как немцы окончательно придут в себя.
Танк взлетел на холм — мост и пространство перед ним горели. Что-то рвалось, выбрасывая к низкому серому небу ошметки, обломки, огненные клочья и клубы дыма.
— Мать твою, — прошептал Селин, который еще ни разу не видел, что может реактивная установка.
Это производило впечатление.
Возле домишек, метрах в двухстах от моста, суетились люди. Не люди, поправил себя Селин, немцы. Бегут, сволочи, как клопы, на гнездо которых плеснули кипятком. Бегут, что же тянет Мордасов? Еще залп, скорее, пока они не расползлись по щелям. Если бы чуть левее, по станции… Там дымило несколько паровозов, пути были забиты вагонами. Сюда бы врезать…
И тут ударил второй залп.
Снаряды падали один за другим, взметая огненно-черные фонтаны, вспышка каждого следующего разрыва сливалась с предыдущей, образуя море огня. Несколько снарядов упало в реку, несколько взорвались на пустыре за станцией.
Мажет пушкарь, мажет. Селин ударил кулаком по броне. Чуть левее, ну…
Снаряды перестали падать, рвались горящие вагоны, взорвался, наконец, перевернувшийся бензовоз, выплеснув пламя на дома.
Селин посмотрел на часы. Еще пять минут. Мордасов обещал четыре залпа. Было два. Пять минут на перезарядку.
«Давай, тезка, давай», — прошептал Селин, глядя на циферблат.
Свист. Знакомый до боли свист летящих минометных мин. Селин оглянулся, пытаясь разобрать, откуда немцы стреляют. Быстро опомнились, сволочи. Умеют воевать.
Стреляло не меньше десятка восьмидесятимиллиметровых минометов. Часто стреляли, как из пулемета. Два с половиной километра по прямой до установок. Хватит одного снаряда, сказал Мордасов, а тут…
Залп ударил через три минуты.
Молодцы, одобрил Селин. Так и нужно. В темпе. В темпе…
Минометы замолчали.
Обслуга разбежалась или их накрыло?
Снаряды с батареи рвались теперь возле станции, несколько попало по составам, полыхнуло, разгораясь, зарево над цистернами.
Давай! Давай!
Селин выпрямился на крыше башни и кричал, размахивая шлемом, словно надеясь, что в грохоте залпа и на таком расстоянии Мордасов его услышит.
Да и было наплевать на это, просто хотелось орать во все горло от восторга! Как на стадионе во время футбольного матча, когда наши, наконец, нащупали в обороне противника слабое место и вбивают в их ворота мяч за мячом.
— Давай! — кричал Селин. — Давай!
Батарея замолчала.
Перезаряжайтесь, ребята! Только быстро, пока немцы не…
Из-за деревни ударила артиллерийская батарея. Тяжелая.
Один или два снаряда взорвались, не долетев до облака пыли и дыма, скрывавшего реактивные установки. Пауза — всего секунд на десять.
Снаряд ударил в черное облако. И еще один. Они, наверное, взрывались, но Селин не слышал взрывов из-за грохота возле моста. Потом рвануло по-настоящему. Так, что огненный столб вырвался из клокочущей пыли и ударил в низкие тучи. И снова рвануло.
Снаряды падали на позицию батареи один за другим, немцы пристрелялись и теперь торопились уничтожить страшного врага.
Селин посмотрел на часы — прошло уже шесть с половиной минут. Мордасов говорил — десять. Если дольше десяти, то можно уже и не ждать…
Кажется, все…
Селин нахлобучил шлем, скользнул в башню и захлопнул за собой люк. Теперь его очередь. Артиллеристы сделали все, что смогли.
Танк Селина рванул с места и помчался с холма к мосту, набирая скорость. Второй танк двинулся за ним.
Выжившие под обстрелом немцы на танки внимания не обратили, и Селин не стал в них стрелять. Только когда дорогу преградила какая-то легковушка, механик-водитель селинского танка чуть притормозил, принял вправо и отбросил машину в сторону.
Немец-водитель закричал, выскакивая из машины, второй танк ударил коротко из пулемета, и немца разорвало в клочья.
Возле моста была зенитная батарея — четыре восьмидесятивосьмимиллиметровых пушки. Три из них были опрокинуты близкими разрывами реактивных снарядов, четвертая все еще смотрела в низкое небо.
— Дави, — приказал Селин механику.
Танк ударил пушку, та накренилась. Платформа орудия сорвалась с опор и теперь катилась вместе с танком.
Наконец колесо попало в яму, пушка рухнула, вздымая облако пыли.
К мосту.
Теперь — к мосту.
«Т-40» влетел на горящий настил, проехал до середины пролета и стал.
Селин развернул пулемет в сторону берега и открыл огонь. Второй танк замешкался, зацепил разбитый грузовик, не мог его ни перевернуть, ни тащить за собой и теперь пытался задним ходом оторваться от немца.
Справа, из дыма, к танку потянулись огоньки трассеров. Несколько ударили в броню и рикошетом ушли вверх.
Селин выпустил длинную очередь в сторону немецкого пулемета. Еще одну. Пулемет вроде бы замолчал, второй танк из ловушки выбрался и даже подъехал к мосту…
Противотанковая пушка, чудом уцелевшая под обстрелом, имела калибр всего тридцать семь миллиметров. Но от нее до «Т-40» было каких-то двадцать метров, а броня в танке была всего десять миллиметров.
И в танке, помимо двух членов экипажа и патронов, было еще сто килограммов тротила.
Танк исчез в огненной вспышке. Взрывной волной снесло дом неподалеку, вывернуло из земли противотанковую пушку и вдребезги разметало артиллеристов. Даже танк Селина, казалось, проволокло по мосту.
«Все, — пробормотал Селин. — Все».
— Давай наружу, — приказал Селин механику-водителю. — Возьми оружие.
Шнур на взрывчатке будет гореть полторы минуты.
Селин открыл люк, чиркнул спичкой по коробку. Выглянул из люка, чтобы убедиться, что механик уже отбежал. Сережа лежал возле стальной опоры моста, автомат валялся рядом. По броне и по крышке открытого люка защелкали пули. Еще один пулемет, понял Селин. И это значило, что уйти не получится.
Селин погасил спичку, закрыл люк. Посидел, зажмурившись, потом достал из кармана комбинезона коробку «Беломорканала». Покрутил в руках папиросу.
Пули били по броне не переставая.
— Такие дела, — сказал Селин, закуривая.
Он не собирался совершать подвиг. Он просто должен был выполнить приказ. Ему никто не отдавал распоряжения умереть. Он и не собирался умирать.
И тезка-артиллерист не собирался, но Селин его, похоже, пережил. Значит, можно попытаться поджечь шнур и выпрыгнуть. Селин посмотрел в перископ — ни хрена не было из-за дыма видно, немцы могли уже подползти к самому танку.
«А это неплохая мысль, — подумал Селин. — Собралось бы их побольше, вот тогда и рвануть… Но как не хочется умирать…»
Комок подкатился к горлу. Зажечь фитиль и полторы минуты смотреть, как огонек подбирается к детонатору? Интересное, наверное, зрелище. А если зажечь, выпрыгнуть? И получить пулю, а фитиль погаснет? И что тогда?
Селин докурил папиросу и прикурил от нее следующую. Никак не накурится. Звон пуль о броню прекратился. У немца закончились патроны? Или это кто-то подобрался к танку, и пулеметчику приказали прекратить огонь, чтобы не задеть своих.
Сейчас немец постучит по броне и предложит сдаваться.
«Плен, — отстраненно подумал Селин, — это ведь не очень плохо? Нет?»
По броне постучали.
— Никого нет дома! — крикнул Селин.
По броне снова постучали и что-то сказали — Селин не разобрал, что именно. Да и не знал он немецкого языка. В школе он больше с приятелями по чужим садам шастал, чем немецкий учил. Однажды чуть дом не спалили, баловались спичками на чердаке.
Он после этого обещал отцу, что не будет играть с огнем.
Обещал.
— Извини, батя, — сказал Селин. — Так получилось.
Танк взорвался, разбросав осколки и обрывки металла на сотни метров. Мост содрогнулся, заскрипел всеми своими суставами и заклепками, опора прогнулась, пролет просел…
Просел, но не рухнул.
Рельсы были скручены, опоры погнуты, несущие балки в нескольких местах лопнули.
— Не менее суток, — сказал немецкий военный инженер, осмотрев через несколько часов мост.
— Сутки и не больше, — сказал немецкий генерал, выслушав доклад.
У него не было времени, он наступал. А темп наступления армии, как известно, рассчитывается исходя из скорости железнодорожных перевозок.

* * *

Август, сентябрь и почти половина октября прошли для Севки незаметно. У него просто не оставалось времени и сил ни на что, кроме тренировок, занятий, снова занятий и тренировок с коротким перерывом на ночное забытье, которое и сном-то назвать было трудно.
Не было сновидений. Коснувшись головой подушки, Севка проваливался в кромешную темноту, из которой автоматически выныривал утром ровно за минуту до того, как Никита или Костя приходили его будить.
Первые дни, когда Севка только приступил к занятиям, тело отказывалось выполнять приказы, а мозг, заваленный лавиной новой информации, даже не пытался ее воспринимать или усваивать. Севка путался в статьях устава, названиях учреждений и служб, безбожно врал, пытаясь читать воинские звания с петлиц и нарукавных знаков.
Не могло уложиться у него в голове, что одна шпала обозначала капитана только при наличии золотой окантовки на петлице и нарукавного знака. В зависимости от эмблем и цвета окантовки этот носитель шпал мог оказаться и военинженером, и техник-интендантом, и военным юристом, и военфельдшером… Каждая специальность имела не только свой цвет, но и цвет окантовки, у танкистов это было красным по черному, у техников — синим по черному, а у химиков и петлицы, и окантовки были черными.
Сбивали и воспоминания о прошлом — своем прошлом, которое здесь было будущим. Раз за разом Севка забывал, что кубик — «кубарь» — вовсе не был аналогичен звездочке на погонах… Или был, но только до звания капитана, которое не добавляло на петлицы четвертого «кубаря», а обозначалось шпалой. При этом полковник имел четыре шпалы.
Потом еще нужно было усвоить всю путаницу с ромбами и звездами. Ромбов, как и званий комбригов, вроде бы уже не было, но нужно было иметь в виду, что еще иногда можно встретить начальника с такой экзотикой в петлицах и, на всякий случай, нужно уметь разбираться в недавно отмененных знаках различия.
Офицеров нет, есть командиры. Командиры и бойцы. И боец — не романтическое обозначение, а вполне обычная воинская должность. Не звание — должность. А звание — красноармеец.
Остальным курсантам, с которыми Севка время от времени сталкивался на занятиях, было намного проще. Им не нужно было помимо всей военной премудрости заучивать еще и реалии их мира. Для них было вполне естественно, что существует купюра в три червонца, что в трамвае проезд стоил в зависимости от расстояния, что московское метро носило имя наркома путей сообщений товарища Кагановича, — все это они знали с детства, а Севка проходил это с нуля, и время на эти уроки по быту выкраивалось из его сна, из перерывов между занятиями по огневой, физической и специальной подготовке…
Первые дни к вечеру Севка валился на кровать, не раздевшись и даже не умывшись. Сил хватало только на то, чтобы снять сапоги. И на то, чтобы не вырубиться за ужином, прямо за столом. Руки тряслись, стакан с чаем приходилось поднимать ко рту двумя руками, чтобы не выронить и не расплескать. Болели мышцы всего тела, на плече, жестоко избитом прикладом винтовки, автомата и пулемета, образовался кровоподтек, правое ухо было заложено от грохота выстрелов.
Когда его в первый раз повезли на аэродром, Севка ни на секунду не замешкался перед первым своим прыжком с парашютом. Просто вышел в открытый люк, шагнул в пустоту и даже немного удивился, когда парашют все-таки раскрылся. Если бы вытяжной шнур не сработал, то Севка, наверное, даже не огорчился бы, а падал бы вниз, без всяких эмоций глядя на приближающуюся землю.
Его заставляли слушать радио, сводки Совинформбюро. Его заставляли слушать пластинки с местными шлягерами, заучивать тексты, фамилии певцов и певиц, запоминать и узнавать киноактеров, помнить содержание книг, точные формулировки поступков и подвигов красных героев, знать имена предателей, вызубрить формулировки, по которым каждый из этих врагов проходил по суду, и ни в коем случае не упоминать тех имен, которые упоминать было не принято или даже просто опасно, но знать эти имена твердо.
Севка учился стрелять из пулемета и пользоваться патефоном, чистить зубы зубным порошком и обходиться без туалетной бумаги — обрезками газет.
Никита и Костя попеременно избивали Севку, это называлось специальной подготовкой — Севке показывали прием, контрприем и начинали метелить, требуя, чтобы он реагировал. Севка честно пытался, но зацепить или ударить подвижных лейтенантов было непросто, поначалу казалось, что это просто невозможно. И Севка уже совсем было приготовился просто переносить побои, пока однажды его рука сама не перехватила руку Никиты, а нога автоматически не подсекла ногу лейтенанта.
Никита упал, перекатом через спину ушел от следующего удара и, поймав Севку на противоходе, завязал в узел, но в следующий раз Севка снова успел отреагировать на удар и снова провел прием, а потом, пользуясь своим ростом и весом, начал все чаще бросать инструкторов на брезентовые маты…
Эти успехи ознаменовались тем, что вместо Никиты и Кости рукопашным боем с Севкой стал заниматься молчаливый крепыш лет сорока, и Севка снова почувствовал себя беспомощным и слабым.
Он с остервенением наносил удары по тяжеленной кожаной боксерской груше, бил руками и ногами. Метал ножи в деревянную мишень, сцепив зубы, зарезал специально привезенную свинью и выпотрошил ее под пристальным взглядом Гориллы. Если бы ему приказали рвать зубами сырое мясо — он бы рвал. Время от времени у него кое-что стало получаться: достать ударом нового инструктора, заслужить одобрение у Дятла, следившего за его стрелковой подготовкой, и добежать до финиша сорокакилометрового марш-броска с тридцатикилограммовым тюком за спиной.
Собственные успехи Севку особо не радовали, он даже и не замечал изменений в себе, не задумывался над этим. Ему нужно было преодолеть препятствия. Ему нужно было доказать себе и остальным, что он может, что он способен выдержать если не все, то многое.
Раз или два в неделю ему приказывали переодеться в чистое и отправляли вместе с Никитой или Костей сопровождать комиссара. В Москву. В города и деревни области, к фронту. Иногда позволяли садиться за руль вместо Петровича.
Севка молча выполнял приказы, коротко отвечал на вопросы и никогда не задавал своих.
Он здесь временно. Это нужно помнить. Он здесь временно. Это главное. Он найдет способ вырваться отсюда в свое время. Правду сказал комиссар, соврал ли — это неважно. На самом деле Евгений Афанасьевич поставит условие об эвакуации Севки в будущее при переговорах с Орловым или это Орлов предложит Севке сдать комиссара за путевку домой — неважно. Важно то, что Севка решил.
Он сделает все, чтобы вернуться в свое время. Нужно будет убить? Предать? Он готов.
Во всяком случае, Севка был в этом уверен. На все сто.
И в тот октябрьский день он был в этом уверен. Легко прошел полосу препятствий, отстрелялся из «нагана» и «ППШ», а после обеда без волнения стал готовиться к рукопашному бою. Но вместо инструктора за ним в столовую зашел Никита.
— В подвал, — сказал лейтенант.
Севка молча встал из-за стола. Кормили его плотно и, как заподозрил Севка, не без умысла заставляли набивать желудок перед физическими тренировками и боями. Был у них свой расчет. «И черт с ними, — решил Севка. — Черт с ними со всеми».
Следом за Никитой Севка спустился по лестнице. Перед той камерой, где когда-то, миллион лет назад, целую неделю Севку допрашивали и где его обрабатывал покойный массажист, их ждал комиссар.
— Здравствуйте, Всеволод, — сказал комиссар.
— Здравствуйте, Евгений Афанасьевич! — ответил Севка.
— У вас сегодня экзамен в некотором роде. — Комиссар еле заметно дернул щекой.
— Чистописание?
Севка проигнорировал неодобрительный взгляд Никиты. Это пусть лейтенант психует, как хочет, а Севка будет вести себя так, как знает. Не нарушая, естественно, субординации и не хамя, но полностью сознавая свою независимость. И время от времени демонстрируя ее.
В конце концов, когда Севка родился, комиссару было уже далеко за девяносто… Если он вообще дожил до Севкиного рождения, не умер от болезней, не погиб в бою или не был расстрелян за антисталинизм или, наоборот, как пособник и кровавый палач.
— Чистописание? — переспросил комиссар. — В какой-то степени. Там, за дверью, вас ждет человек…
Сердце Севки дрогнуло. Неужели Орлов появился и был настолько глуп, что дал себя схватить? А если это так, то, может, теперь встал вопрос о возвращении Севки домой?
Комиссар ждал, что Севка спросит — это было понятно. На лекциях по методике допроса Севке объяснили, как читать по лицу и моторике мышц намерения и эмоции человека, комиссар умел владеть собой, но и он демонстрировал сейчас некоторое возбуждение, что ли… То, что сейчас произойдет, заставляет комиссара нервничать. Чуть-чуть. Но для обычно бесстрастного Евгения Афанасьевича это была почти буря эмоций.
«А Никита тоже нервничает, — вдруг понял Севка. — Руки, лицо… Кобура на ремне, ее Никита никогда не надевает на даче. Плечи напряжены».
Что-то не так. Это не встреча с Орловым, это нечто, опасное для Севки. Именно для Севки, и только для него. Взгляд Никиты, брошенный им на Севку… Тревога? Никиту тревожит судьба недоделанного попаданца?
Комиссар расстегнул нагрудный карман своего кителя, как обычно, без знаков различия. Севка, кстати, так и не выяснил точного звания Евгения Афанасьевича. То ли комиссар какого-то ранга, энкавэдэшник, то ли комиссар — просто прозвище, кличка, память из славного прошлого.
— Вот. — Комиссар протянул Севке бумагу. — Читай.
Севка бумагу развернул.
Текст напечатан на машинке. Снизу прилеплена печать. Как принято говорить в Севкино время — мокрая. Настоящая. «Да и откуда здесь ксероксы», — отстраненно подумал Севка, пытаясь вчитаться в текст.
Так, некто Татаренко Александр Васильевич, двадцатого года рождения, беспартийный, лейтенант, приговаривался за измену родине к расстрелу. Вчерашним числом.
— И что? — спросил Севка, опуская бумагу. — Ошибок в тексте нет.
— Он в камере, — сказал комиссар. — Можете взглянуть в глазок.
Севка посмотрел.
Ну, Татаренко. Ну, двадцать один год. Небрит. Нервничает. Ходит по камере, все время смотрит на дверь, словно ожидая чего-то. Его приговорили за измену… В чем она заключалась? Побежал без приказа, когда немецкие танки прорвались в тыл? Отказался подниматься в атаку?
— Он ушел с позиции, — словно отвечая на Севкины мысли, сказал комиссар. — Он и его взвод. И три немецких танка прорвались к госпиталю, который не успели эвакуировать. Нужно было всего полтора часа удержать переезд. Полтора часа. Сорок человек при трех пулеметах и двух пушках. И три разведывательных немецких танка. Три «Т» «вторых». Ерунда, консервные банки, они бы отступили при малейшем сопротивлении… Но сопротивления не было. И была кровавая каша на месте госпиталя. Полторы сотни человек. Тяжелораненых.
Голос у комиссара был чуть напряжен. Его эта информация беспокоит. Ему жалко этих тяжелораненых, наверное. И он испытывает ненависть к этому самому лейтенанту Татаренко. А Севка…
Севка ничего не испытал. Те полторы сотни человек, наверное, ему должно быть жалко. Но ведь они погибли за сорок восемь лет до его рождения. Они погибли, потому что должны были погибнуть. Они погибли.
Лейтенант Татаренко просто хотел жить. Как там говорил Орлов? Побеждали те, кто мог заставить трусов идти в бой и на смерть? Этого заставить не смогли. И что?
И что-то Евгений Афанасьевич недоговаривает. Севка отвернулся от глазка, посмотрел на комиссара. Спросить напрямую? Это значило чем-то помочь ему, а Севка вовсе не собирался помогать кому-либо из здешних товарищей. Только в обмен. Его для того, кстати, и держат — для обмена.
— Приговор должен быть приведен в исполнение, — сказал комиссар.
— Бог в помощь, — успел ляпнуть Севка, прежде чем до него дошло — приговор должен быть приведен в исполнение им, Всеволодом Александровичем Залесским. Вот зачем Никита пришел с пистолетом.
Подразумевается, что Севка должен взять оружие, войти в камеру и пристрелить беднягу, единственной виной которого является желание выжить?
Татаренко просто хотел выжить. И, кстати, вовсе не его вина в том, что немецкие танки добрались до госпиталя. Если бы их не прозевали двадцать второго июня, если бы генерал Павлов не завалил подготовку… Если бы не сдали Смоленск, Брест, Минск, Киев, лейтенанту Татаренко не пришлось бы делать свой выбор. Но расстреляют, конечно, не маршалов, а лейтенанта. Генералов расстреливали, Севка читал все эти приказы и сводки, не те, что звучали по радио, а настоящие, видел карты, на которых были четко нарисованы схемы окружений и выписаны названия окруженных и разбитых дивизий, корпусов, армий…
Он видел, как почти каждую ночь бомбят Москву, имел сомнительное удовольствие наблюдать раскрашенные под лужайки и крыши мостовые Третьего Рима, макет жилого дома, сооруженный над мавзолеем, деревца и окна, нарисованные на Кремлевской стене… Это все допустил лейтенант?
Ленинград окружен. Севка не помнил из своей прошлой жизни, сколько именно народу там погибнет и умрет, но знал, что счет этот пойдет на сотни тысяч… Это лейтенант их туда пропустил?
— Я не буду в него стрелять, — безразличным тоном сказал Севка.
— И не нужно, — спокойно — слишком спокойно сказал комиссар. — Никто и не требует, чтобы ты стрелял.
Никита расстегнул кобуру, повернул в замке ключ. Взялся за дверную ручку.
— Нужно, чтобы ты вошел вовнутрь, — сказал комиссар.
— И все? — недоверчиво спросил Севка, которому все происходящее начинало напоминать игру.
— Ты можешь помочь лейтенанту остаться в живых, — сказал комиссар. — Для этого нужно войти.
— От двери! — скомандовал Никита, заглянув в глазок, и, повернувшись к комиссару, почти шепотом добавил: — Он отошел к стене.
— Прошу, — сказал Евгений Афанасьевич Севке. — Входи.
— И он останется жив?
— Он может остаться в живых, — серьезно ответил комиссар. — Все зависит только от тебя.
Дверь распахнулась, Севка увидел лейтенанта, стоявшего у противоположной стены. Руки за спиной, голова опущена, лейтенант глядит исподлобья, его глаз не видно — только черные провалы глубоких глазниц.
— То есть переступить порог? — уточнил Севка.
— Да.
— И он будет жив?
Ерунда какая-то… Севку решили проверить на гуманизм, который ему ничего не будет стоить? Решили выяснить, насколько Севка стал воспринимать это время своим, убедиться, что он так ненавидит предателей этой родины, что даже шагу не сделает для их спасения?
— Вот. — Севка шагнул через порог. — Он помилован?
Дверь за спиной с лязгом захлопнулась.
— Не смешно, — сказал Севка, глядя на Татаренко.
Можно постучать кулаками в дверь, прижимаясь к ней лопатками, и заорать нечто вроде «Хулиганы зрения лишают», но вряд ли комиссар и Никита оценят шутку.
Лейтенант возле стены улыбнулся.
— Всеволод, — глухо прозвучало из-за двери, — он может остаться живым, если убьет вас.
Севка вздрогнул.
Нужно было сообразить раньше. Тоже придумал для себя испытание — переступать порог или нет. Совсем мозги отсидел. И мог просто отказаться заходить, его никто не стал бы вталкивать сюда. Просто нужно было спросить, уточнить… А он решил, что выше беседы с Евгением Афанасьевичем.
А ведь на одном занятии Евграф Павлович, приехавший для этого из Москвы, говорил, что самым опасным занятием на свете является подгонка окружающей действительности под свое мировосприятие. Главная, смертельная ошибка — это не обращать внимания на то, что не укладывается в твою схему, приписывать противнику или оппоненту свои взгляды на вещи и свои моральные принципы, думать, что противник ничего не знает о тебе, и полагать, что ты о нем знаешь все.
Старик говорил очень живо, приводил примеры, Севке даже показалось, что все понятно. А вот теперь убедился, что слушать и услышать — вещи разные.
— Татаренко условия знает, — сказал за дверью комиссар. — Он будет жив, если вас убьет. Просто вернется на фронт.
Улыбка лейтенанта стала шире. Или это он, как зверь, скалил зубы, пытаясь запугать жертву?
«Хрен тебе, а не жертва, — прошептал Севка. — Думаете, у вас получится меня испугать?» Лейтенант будет драться за жизнь, понятно, но и Севка не собирается сдаваться. В конце концов, не зря же его столько времени били в рожу и тыкали мордой в землю. Что, он не сможет стреножить какого-то взводного, трусливо сбежавшего из боя?
Севка шагнул вперед. Лейтенант — тоже. Левую руку он выставил вперед, растопыренные пальцы подрагивали, но это был не страх, лейтенант собирался вцепиться в глотку своему противнику.
«Ничего», — подумал Севка. Потом сказал это вслух:
— Ничего…
Лейтенант сделал еще шаг вперед. Что же он только левую руку поднял, будто демонстрирует, какая она у него замечательная… Ногти лейтенант обгрыз почти до самого мяса… Так выставлять руку Севка отучился после недели тренировок. За такую руку не грех вцепиться. И сломать эту руку. Или завернуть за спину так, чтобы суставы затрещали… Мало ли можно придумать прекрасных способов вывести руку из строя…
Инструктор говорил, что для боя достаточно помнить две вещи: сустав всегда гнется только в одну сторону, и ваша рука всегда сильнее пальца противника. Хорошая, кстати, мысль — зацепить пальцы лейтенанта и заломить. Или даже просто сломать…
«Черт, я никак не могу поймать настрой, — спохватился Севка. — Бормочу что-то внутри себя, проговариваю какие-то фразы, вместо того чтобы начать действовать, думаю о том, что сейчас будет схватка, а не начинаю ее…» Так он в младших классах стоял у доски и вместо того, чтобы вспомнить выученное дома, панически повторял: «Я учил… я ведь учил…» И, естественно, заваливал ответ…
Татаренко сделал еще шаг, теперь лейтенант стоял посреди камеры, точно в том месте, где раньше подвешивали Севку во время допросов. И что же у него с правой рукой, отчего он все время держит ее за спиной?
Лейтенант прыгнул, Севка в последний момент ушел в сторону, не увидев, а вдруг поняв, что́ в руке у противника.
Нож. Эти сволочи дали лейтенанту нож, не предупредив Севку. И теперь он мог уже быть мертвым. Или умирать…
Татаренко больше не прятал оружие, держал его перед собой в полусогнутой руке. «Наружный хват, — отстраненно отметил Севка. — Прямые удары и рубящие».
Рубящие и прямые…
Лейтенант не торопился, примерялся, прикидывал… По его лицу блуждала улыбка. И до Севки дошло, что лейтенанту нравится происходящее, что он готов тянуть, чтобы насладиться моментом своей победы. Он жив и будет жить. Он уже считает себя победителем, осталось только прирезать этого парня, своего сверстника, переступить через него. И неважно, что никто этого парня не приговаривал к смерти, что парень этот не совершал преступления перед родиной. Если хочется жить — можно и убивать.
Севка, не спуская глаз с лейтенанта, снял ремень. На занятиях он носил обычный солдатский ремень, с простой пряжкой, на один зубец. Хорошо, что не портупею, с портупеей сейчас пришлось бы повозиться…
Конечно, лучше бы сейчас у Севки был солдатский ремень советских времен, с массивной медной бляхой. Однажды Севка видел, что в драке можно сделать такой пряжкой, но сейчас выбирать не приходилось. Лучше отбросить мысли и…
Лейтенант бросился вперед, сделал выпад, Севка хлестнул ремнем по руке и отпрыгнул в сторону. Нога, обутая в сапог, скользнула по кафельному полу. «Осторожнее, — приказал себе Севка, — подковки на каблуках очень скользкие».
Лейтенант был бос, ему было проще.
Севка намотал ремень на кулак правой руки. Снова попытаться ударить пряжкой? Не поможет…
Лейтенант покрутил головой, разминая шею.
Сердце в груди у Севки колотилось как бешеное, комната вокруг сжалась, исчезла. Севка видел только лейтенанта, который будто бы стоял в черном тоннеле с ножом в руке. Не в том ли тоннеле, по которому скоро предстояло пролететь одному из участников схватки?
Спокойно… Спокой…
Лезвие ножа чиркнуло Севку по плечу, удалось уклониться только в последний момент, удар ремнем пришелся Татаренко по лицу, он взвизгнул и отскочил, схватившись рукой за щеку.
Жаль, не за глаз… Севка искоса глянул на рану — ерунда, рассечена ткань линялой гимнастерки, тонкая красная линия на коже, выступила кровь, именно выступила, а не потекла.
Царапина, пустяковая, сколько таких Севка приносил домой в детстве после футбола или рыцарского поединка на палках. Десятки, и даже боли он сейчас не почувствовал… Совсем не почувствовал, но отчего-то к горлу подступила тошнота… Пол качнулся…
У Севки сегодня был плотный обед. И теперь этот обед решил больше не оставаться в желудке, а медленно, неторопливо перебирая щупальцами, пополз по пищеводу наверх.
Удар мог прийтись чуть выше, по горлу, куда и целился лейтенант. И тогда… Тогда что? Севка уже сползал бы по стене на пол, пытаясь зажать рану на шее? Инструктор говорил, что от такой раны умирают быстро и почти без боли. Несколько секунд — все. Сон. Вечный сон.
Лейтенант, осклабившись, шагнул вперед, попытался ткнуть ножом в грудь. Севка захлестнул ремень вокруг его руки, рванул в сторону и вниз, ударил ногой по босой ступне Татаренко, каблуком сапога, безжалостно. Не отпуская руки закричавшего от боли лейтенанта, Севка ударил ногой еще раз, коленом в пах. Потом — в лицо.
Врезал кулаком по кисти противника, нож стукнулся об пол и отлетел к стене. Еще удар ногой, на этот раз в бок, по ребрам, таким ударом легко ломается кирпич, Севка пробовал на тренировке. Звонко щелкнуло, ломаясь, ребро.
Лейтенант упал.
Он кричал теперь не только от боли — от страха, от разочарования, что не вышло обменять жизнь этого парня на свою жизнь, от обиды кричал Татаренко.
— Сука, сука! — кричал, завывая, лейтенант, пытался все-таки встать, дотянуться до противника.
Пальцы скребли по кафелю, размазывали кровь, текущую из рассеченной ремнем щеки, будто лейтенант пытался что-то написать или нарисовать красным на белом.
Еще удар — ногой в лицо! Хруст!
«А чего он пытался меня убить? Зачем ты меня хотел убить?»
Лейтенант, зажимая разбитое лицо, попытался отползти, но Севка ударил каблуком в спину, в поясницу. Татаренко распластался на полу, из-под головы текла кровь, руки елозили по полу, оставляя кровавые полосы. Наверное, пытались нащупать опору…
Теперь можно было просто связать противника, обездвижить и с презрением сказать комиссару и Никите что-нибудь обидное. Типа — сами добейте, я в ваши игры не играю, мне ваши приказы и приговоры до задницы… Можно было, и такая мысль скользнула в Севкином мозгу. И исчезла.
Лейтенант хотел его убить. Лейтенант пытался его убить. Лейтенант должен умереть не потому, что испугался трех немецких танков, а потому, что попытался лишить жизни Севку Залесского. Никто не смеет безнаказанно угрожать Севке Залесскому. И с каждым таким будет…
Даже не подумав, что можно поднять с пола выбитый нож, Севка шагнул вперед, скрестив руки, захлестнул горло лейтенанта ремнем, уперся коленом в спину, между лопаток. Потянул на себя, разводя руки и затягивая петлю.
Тело выгнулось, лейтенант попытался схватиться за ремень, но окровавленные пальцы только скользнули бессильно. Севка тянул голову противника на себя, давил коленом и тянул, давил и тянул…
Когда раздался хруст и тело Татаренко обмякло, Севка рук не разжал, тянул-тянул-тянул…
— Все, — сказал кто-то у него над ухом.
Севка ударил локтем, не отпуская ремня. Не попал.
— Все, он умер! — сказал Никита.
— Суки… Суки… — как заведенный шептал Севка. — Суки…
— Ты же ему голову оторвешь. — Никита попытался разжать Севке руки и получил за это локтем в лицо.
— Суки…
Севка не заметил удара, просто мир взорвался и погас.
Он не слышал, как его подняли, перенесли в комнату и положили на кровать. Не почувствовал, как сделали укол.
Евграф Павлович в комнату заходить не стал, постоял на пороге, потом резко повернулся и ушел. В кабинете его ждал комиссар.
— Тебе его не жаль? — спросил Евграф Павлович, усаживаясь на стул перед письменным столом.
— Всеволода?
— Нет, папу римского! — вспылил старик. — Турецкого султана, черт побери…
— В Турции уже давно нет султана. — Комиссар потер переносицу. — И Всеволода мне жаль. И что из этого должно последовать?
— Не знаю… — сказал старик. — Ты сунул парня в такую мясорубку… Он же может сломаться. Просто — бац, и на две половинки. На четыре, как в твоем любимом упражнении с баранкой. Или просто расползтись в кисель. У тебя же такое бывало с курсантами. И у меня, кстати, тоже. В девятьсот пятнадцатом целый курс школы вот так спалили, не подумав. Торопились очень… Ты не слишком торопишься?
— Я слишком тороплюсь? — невесело усмехнулся комиссар. Он взял со стола пачку бумаг и показал их Евграфу Павловичу. — Я не успеваю. Я катастрофически не успеваю за происходящим. Иногда мне кажется, что Всеволод соврал и что мы не сможем остановить немцев. Чем мы их остановим? Как? Все валится, все рассыпается… Только создается линия фронта, как ее рвут, сминают и комкают… Снова нужно затыкать дыры живыми людьми, снова нужно гнать на смерть необстрелянных юнцов и престарелых ополченцев. Сколько времени у нас раньше уходило на подготовку и доводку группы? Месяцы? А неделю не хотите, господин генерал? Мальчики и девочки получают винтовку и «наган» на пятнадцать человек, десяток гранат, четыре ножа и рацию… И — в бой. В тыл врага. Рации скоро закончатся. А мальчики и девочки с мечтой о подвиге — нет.
— Ты становишься жалостливым?
— Я остаюсь рациональным! — Комиссар врезал ладонью по столу. — Так неправильно расходовать материалы. Так неправильно гробить перспективы. Так неправильно лишать себя резервов…
— Ты избегаешь слова «будущее», — сказал Евграф Павлович.
— Что?
— В твоей фразе куда уместнее звучало бы «так неправильно лишать себя будущего», Женя. Будущего. В этом слове нет ничего страшного. Повтори за мной — будущее. Не нужно придавать словам какое-то дополнительное и сакральное значение… И не нужно так давить на мальчишку.
— Я на него и не давлю… Больше не давлю. Все, он сегодня сдал выпускной экзамен. И у меня больше нет времени на его подготовку. — Комиссар отодвинул в сторону стопку документов и достал из ящика стола потертую карту, ту самую, что ему передали от Орлова. — Вы же сами все прекрасно помните, Евграф Павлович.
— Помню. — Старик взял из рук комиссара карту, развернул ее, достал из кармана пиджака очки и водрузил на нос. — Последняя по времени пометка у нас тут… Ты, кстати, почерк проверил?
— Сличили с теми бумагами, что вы передали. Процентов на девяносто — он.
— «Москва, с 15.10.41 до 20.10.41…» — прочитал Евграф Павлович и посмотрел на собеседника поверх очков. — Что это значит?
— Время встречи. И место, — сказал комиссар. — Другие варианты есть?
— Другие варианты… А почему такая неточная дата? Почти неделя. И почему именно эти дни?
Комиссар вздохнул и промолчал.
— Нет, я понимаю, что мы с тобой это уже неоднократно обсуждали, но…
— Но чем ближе к этим датам, тем хуже я себя чувствую. Сегодня четырнадцатое октября. Хватаюсь за любую ниточку, даже тот бред, что мы обсуждали в самом начале, снова перелопачиваю…
— Ты о прорыве немцев к Москве в этот период? Далековато.
— Бомбежка?
— Уже пробовали, массированные налеты не получаются. Десяток-два ночных бомбардировщиков. Чаще и того меньше… — Комиссар потер виски кончиками пальцев. — А кроме того, он бы приписал, как в других пометках, комментарий. Бомбардировка, танки… А здесь — ничего…
— Может, потому, что те пометки он делал для себя, а эту, про Москву, — для тебя. Для нас.
— Может быть… — протянул комиссар. — Может быть. И что это значит? Мне нужно быть в Москве? Мне нужно забрать из Москвы вас?
— Ну да, — кивнул старик, — попытайся.
— А если он хочет спасти вас? Я в столице почти не живу, а вот вы…
— Или он желает спасти Иосифа Виссарионовича Сталина. — Евграф Павлович снял очки и спрятал их в карман. — Вождя, так сказать, и вдохновителя.
— Данила? Сталина? Удивляюсь, отчего он со своими возможностями его просто не пристрелил. Прибыл в нужное время, подождал, достал пистолет и расстрелял…
— Со своими возможностями? — Старик приподнял бровь. — С какими? Путешествовать по времени? Но ведь это не дает ему возможности проходить сквозь стены. Да, он сможет, наверное, узнать, куда поедет Сталин или Гитлер. И что? Они ведь без охраны не ходят. И в газетах не сообщают подробностей — во сколько они выходили на балкон подышать свежим воздухом или в сад, сажать деревья. Мы с тобой дадим Даниле еще и дополнительное умение — видеть сквозь время? Не только путешествовать, но и проникать сквозь бездны времени любопытным взглядом? Тогда давай сделаем его еще и бессмертным и неуязвимым… Откуда такие мысли…
— Вот отсюда, — ткнул комиссар пальцем в карту. — Откуда-то он знал, что эти события произойдут? Знал, значит, имел возможность получить информацию. Не немцев же он, в конце концов, допрашивал. «До которого времени вы спали в поселке, как бишь его…»
— Ключи, — подсказал старик.
— Да, Ключи. «Так во сколько вы проснулись первого августа тысяча девятьсот сорок первого года?» Так?
— Да, — кивнул старик. — Не сходится. Выходит, самым простым объяснением будет умение видеть сквозь время. Тогда…
— Черт его знает, что тогда! — устало сказал комиссар. — Мы уже все это триста раз обсуждали.
Они пытались продумать все. Они несколько часов бились с разгона в мысль, что мог Данила отправиться в прошлое и убить хоть Сталина, хоть Гитлера. Вполне мог. Пусть ему недоступно время до рождения или до своего загадочного исчезновения из рощи возле Феодосии, но ведь в двадцать первом году Гитлер еще был никем, пил пиво, выступал на митингах. Даже пули не понадобилось бы, Данила голыми руками мог все сделать. И не сделал. Почему? Если он вмешивается в прошлое — а случай со Всеволодом это четко подтверждает, — то отчего он копается в мелочах? Зачем эти путешествия по немецким тылам, участие в боях…
Оба обратили внимание на то, что Орлов не собирался принимать участие в судьбе пленных на дороге. Не собирался, но все равно убил конвоиров. Значит, мог он вмешиваться в прошлое. Мог и вмешивался.
Почему он теперь тянет? Для чего все это устроено? И неизбежное возвращение к вопросу о надписи про пятнадцатое-двадцатое октября. Зачем? Они несколько раз спрашивали Севку, но тот не смог ничего вспомнить, связанного с этими датами.
— Сегодня четырнадцатое, — сказал комиссар.
— И? — приподнял бровь Евграф Павлович.
— Нужно сегодня выдвигаться в Москву. На всякий случай. Может, завтра с утра уже не получится…
— И куда ты поедешь?
— А к вам на квартиру, господин генерал. Вы же не меняли у нас место жительства с одна тысяча девятьсот восьмого года, если я не ошибаюсь.
— Не ошибаешься. Я вернулся с Дальнего Востока на Пасху девятьсот восьмого, был произведен в генералы, вежливо послал Его Величество с его предложением о создании особой службы при Корпусе Жандармов и по моей просьбе переведен в Москву. Въехал вот в эту квартиру, которую у меня не смогли отобрать даже господа большевики. С тех пор и живу. И что это значит?
— Это значит, что ваша квартира — единственное место, о котором точно знает Данила. — Увидев неодобрительное выражение на лице собеседника, комиссар приподнял ладонь. — Я понимаю, что он может быть куда более информированным. Но ведь он тоже должен быть уверен, что и я знаю место, где он может появиться. Свою нынешнюю квартиру я получил в тридцать шестом, как раз перед Испанией… Только ваша квартира может быть местом встречи. Только ваша…
— Кого ты берешь?
— Никиту, Костю. Всеволода возьму.
— И все? Не будет группы прикрытия? Десятка снайперов на крышах и пулемета в подвале не будет? — с иронией в голосе поинтересовался Евграф Павлович. — Надеешься, что даже если Данила будет один, у вас всех вместе хватит сил, чтобы взять его живым?
— Нет, не надеюсь. Вернее, я не надеюсь на нас всех, я надеюсь на самого Данилу и на Залесского.
— Отчего же такая надежда на Всеволода? Нет, он талантливый мальчик, который приобрел за последнее время некоторые полезные навыки, но мы с тобой понимаем, что до Данилы ему еще очень далеко… Напомни, сколько народу послали, чтобы взять его… или хотя бы убить в Орехово в двадцатом? И сколько осталось в живых?
— Пятнадцать человек из спецотряда. Семеро убитых и четверо раненых…
— И четверо бежавших с места схватки… — подхватил Евграф Павлович. — Так чем же тебе может помочь мальчик? Боюсь, что Даниле достаточно будет предложить мальчишке вернуться в родные времена, и он все бросит, все забудет…
— Очень может быть, — кивнул комиссар. — Но я делаю ставку на один психологический момент. И мою ставку поддерживает то, что произошло в подвале. Всеволод мог оставить своего противника в живых. Собственно, в этом и состояло испытание. Он мог, подготовка позволяла, просто обезоружить приговоренного. Но Всеволод предпочел…
— Задушить и сломать шею, — кивнул старик с брезгливым выражением лица. — И ты полагаешь, что это не было истерикой?
— Полагаю, что нет, — твердо сказал комиссар. — Он не бросился сгоряча, как в том поселке на немцев, не успев даже сообразить, зачем и что делает. Он имел выбор, в отличие от выстрела в блиндаже, где на размышление не оставалось времени. И это не было стрельбой в темноте, как тогда, когда он стрелял в пленных, вы же помните его рассказы, Евграф Павлович.
— Помню.
— Здесь все было немного иначе… И он даже не вспомнил о том, что нельзя изменять историю. Что каждое его действие может необратимо обрушить все… Даже в его пересказе история про бабочку и охотников на динозавра звучала впечатляюще.
— Насколько я помню, он спокойно рассказывал нам детали своего времени, какие-то подробности о неких компьютерах и мобильниках…
— Но здесь он убил. Изменил прошлое своего мира. И я уверен, что в дальнейшем…
— Хочешь сказать, что он уже стал частью нашего времени?
— Он еще этого не понял, не осознал, но внутри, я уверен, он уже сделал выбор. Он уже знает, что нужно обустраиваться здесь…
— А тебя самого не пугает то, что будущее…
— Какое будущее? — улыбнулся комиссар. — Разве существует какое-то будущее? Если мы признаем, что есть некое будущее, в котором я дожил до пятидесяти двух лет и умер от цирроза печени, то я в любом случае доживу до этого самого цирроза, даже если прямо сейчас пущу себе пулю в лоб? Не существует предопределения, есть свобода воли. Даже греки полагали, что атомы могут сворачивать со своего пути, обеспечивая тем самым свободу воли каждому человеку. Почему я должен принимать к сведению то, что где-то когда-то кто-то считает, что мое будущее ему известно? Это не мое будущее, это его настоящее… И…
— И вдруг окажется, что будущее… настоящее того же Всеволода является результатом твоих поступков, проявления твоей свободной воли и, кстати, его действий в прошлом. В его прошлом, а в нашем с тобой настоящем… Я в молодости изучал философию и логику, так что ты уж мне поверь, в изложенной Всеволодом схеме есть слишком много неясностей и вопросов… Так что уповать на это я бы тебе не советовал…
Комиссар достал из ящика стола коробку папирос, достал папиросу, медленно размял ее в пальцах, продул бумажный мундштук и сжал его зубами. Прикурил.
— Молчишь?
— Нет, просто зажигаю папиросу. И уповаю я не на философию и не на логику. А на человеческие слабости, на которые вы сами мне в юности и рекомендовали делать ставку. — Комиссар откинулся на спинку кресла и выпустил из ноздрей две струйки белого дыма. — Что бы вы почувствовали, оказавшись голым на дороге, да еще и в прошлом, Евграф Павлович?
— Вопрос поставлен некорректно…
— Согласен. Тогда по-другому. Что бы вы испытали по отношению к человеку, который вышвырнул вас в прошлое голым на дорогу?
— Ну, нежной любви к нему я бы точно не почувствовал, — ответил Евграф Павлович. — А что?
— А ведь Данила его не просто сунул в прошлое, он его еще и поставил в весьма непростое положение там, возле моста. Всеволод на самом деле мог умереть. Будь он чуть менее похож на… — Комиссар стряхнул пепел с папиросы в пепельницу и снова глубоко затянулся. — В общем, Данила сделал все, чтобы мальчик почувствовал себя слабым, беззащитным. Козявкой перед громадой обстоятельств.
— Так, — кивнул старик.
— А мы с вами сделали так, что он почувствовал себя сильным. Мы сделали его сильным, если вдуматься…
— И это заставит его выстрелить в спину Даниле?
— Это заставит его как-то поступить. Не принять тупо волю Орлова, а принять какое-то решение, которое будет основываться на собственных эмоциях…
— А Орлов может видеть сквозь время… — сказал Евграф Павлович. — И все это давно принял к сведению… И что?
— Ничего. Я должен что-то делать. Я должен выстроить хоть какой-то план… Иначе можно просто сидеть и ждать, даже не отправляясь в Москву. Можно было вообще пристрелить Всеволода и забыть о том, что он вообще был на свете. А буде Орлов явится к нам на рандеву, то и его… привести в исполнение приговор девятнадцатого года, двадцатого и двадцать первого… Посоветуете поступить так?
— Не знаю, — после длинной паузы произнес Евграф Павлович. — Не знаю… По тому, что и как уже сделал Орлов, похоже, что нет у него особых уверенности и могущества. Или мы просто не можем понять… просто не хватает информации для построения полноценной гипотезы. И нам остается…
— И нам остается ехать этой ночью в Москву, к вам, и ждать…
Севка проснулся около полуночи. Он бы еще спал, но Костя вошел в комнату, включил верхний свет и тронул Севку за плечо.
— В задницу, — не открывая глаз, сказал тот.
— В машину, — возразил Костя. — И в Москву… Тебе нравится Москва? Мне — очень. Все никак не могу к ней привыкнуть…
— Что так? Ты разве не в Москве живешь? Жил до войны?
— Нет, конечно… Средняя Азия, Дальний Восток… К Москве попал уже перед самой войной… Ты вставай, времени совсем нет.
Севка сел, свесив ноги на пол, медленно открыл глаза. Голова гудела, за правым ухом пульсировала боль. Севка осторожно пощупал рукой. Шишка. Небольшая, но вполне серьезная.
— Это кто меня? — спросил Севка.
— Никита, а что?
— Ничего, — сказал Севка, вставая. — Форма одежды?
— Чистое, красивое, с орденом, портупеей и кобурой. И у тебя есть на переодевание пять минут.
— А иначе? — спросил Севка, собираясь отыграться хоть так, словесно. — Меня расстреляют?
— Зачем? Тебя вырубят, стреножат, сунут в машину… — лениво перечислил Костя. — Тебе нужны лишние хлопоты? А кроме того, Евгений Афанасьевич просил передать, что твоя учеба закончена и пора прекратить строить из себя гимназистку и приниматься за работу. Со всеми вытекающими…
— Какими именно?
— Денежное содержание, например… Или расстрел за невыполнение. В общем, служба.
— А я присягал независимой Украине, — возразил Севка. — По закону…
— Ты присягу принесешь только через хрен знает сколько лет, Сева, — засмеялся Костя. — А расстрелять тебя могут хоть сегодня. Мне будет тебя жаль, но к дереву я тебя привяжу. Слезами умоюсь, а повязочку на глаза нахлобучу и буду стоять рядом, пока…
— И кто же меня пристрелит? — Севка встал и стащил с себя мятую, порезанную гимнастерку. — Никита?
— А пусть это будет для тебя приятным сюрпризом, если что. — Костя хлопнул Севку по плечу. — Ты одевайся, думай и через четыре с половиной минуты появись возле машины. Доступно?
— Более чем, — ответил Севка. — Более чем…
«Действительно, — подумал он, стаскивая сапоги и галифе, — какого хрена я выделываюсь? Решил умереть? Сбежать и попытаться где-то пристроиться, используя новые знания и умения?» Но эти новые знания как раз и подсказывают ему, что ни хрена не получится у него спрятаться. Да и зачем? Ради чего? У него есть… появилась работа. Крыша, если хотите, появилась, и не самая плохая, между прочим. Нет, добрый Евгений Афанасьевич, конечно, и на ноль помножить может, и на смерть послать, но это все равно будет не фронт и не лагерь где-нибудь за Уралом. За Уралом, конечно, будет безопаснее, но не в лагере же?
Севка надел чистую отутюженную форму, шинель. Затянул портупею. Протер рукавом орден на груди. Тут Красную Звезду еще носят на левой стороне груди, он при вручении чуть не поправил генерала. Вот было бы смеху…
Достал из кобуры «наган», проверил барабан и скептически поцокал языком. Патроны как патроны. Но, знаете ли, дорогие товарищи, оружие — это такая хрень, что доверять его кому бы то ни было не стоит, особенно во время войны…
Он прихомячил два десятка патронов на стрельбище. По одной-две штуке зараз уносил в кулаке и прятал в корешках книг, стоявших на полке. «Вы там как можете, а я — как знаю», — пробормотал Севка старую присказку, доставая патроны и перезаряжая барабан. На те патроны, что из револьвера достал, посмотрел задумчиво и бросил на постель. Оставшиеся свои, украденные, высыпал в карман шинели.
Уже совсем собрался уходить, но спохватился. А если еще придется сюда вернуться? И ребята увидят эти патроны? И еще придется возвращать револьвер? Лучше быть готовым. Севка спрятал патроны в корешки книг, выровнял книги на полке и остался удовлетворенным. Проделывая все это, Севка даже не подумал, что еще два месяца назад ему бы и в голову не пришло вот так вот готовиться к будущему.
Севка выключил свет и быстрым шагом вышел на улицу.
Никита сидел за рулем, Костя, Евграф Павлович и комиссар сидели на заднем сиденье. Севка, не раздумывая, устроился на переднем, захлопнул дверцу. Их компания напоминала семью, возвращавшуюся с дачи. Обычно места хватает для всех, но в последний момент сосед дядя Вася попросился, отказать нельзя, вот приходится сидеть, плотно прижавшись плечом к плечу.
«Ну да ладно», — подумал Севка. Он даже не стал спрашивать, куда и зачем едут. В Москву так в Москву. Как у одного классика. Хотя, возможно, лучше было бы как у другого — сюда я больше не ездец. В смысле, не ездун.
«Но у тебя служба, Сева, — напомнил себе Севка. — И не исключено, завтра или послезавтра тебя сунут в самолет и прикажут выпрыгнуть в тылу врага с целью убивать, наносить и совершать… И ты послушно прыгнешь и будешь наносить, убивать и совершать прилежно, от всей души, надеясь, что слова комиссара были не просто словами, не морковкой перед мордой у осла, а обещанием».
Было темно, над Москвой метались три или четыре прожекторных луча, пытаясь ухватиться за прорвавшегося немца, западнее и южнее Москвы все небо было в искрах разрывов зенитных снарядов и в зареве прожекторов — какой-то немец влетел в прожекторное поле, и зенитчики дружненько пытались воспользоваться оплошностью фашистского стервятника, зачем-то рискнувшего в такую погоду лететь к столице великого и могучего…
Несколько раз машину останавливали патрули, проверяли документы и пропускали. На въезде пришлось съехать на обочину и ждать, пока пройдет длиннющая колонна грузовиков.
— Это они куда? — спросил Севка как бы сам у себя. — На фронт?
— В тыл, — сказал сзади Костя. — Отдан приказ об эвакуации…
— Кстати! — провозгласил Евграф Павлович. — Может, по этому поводу?..
— И все закончится к двадцатому? — с сарказмом спросил комиссар.
— В конце концов, ждать осталось недолго, — сказал старик. — Как сказал Людовик шестнадцатый своей Марии-Антуанетте…
— Только не теряй головы, — закончил за него комиссар. — Когда вы в первый раз декламировали эту шутку, она уже была скорее цитатой…
Старик не ответил. Но его молчание было преисполнено такого презрения, что Севка даже оглянулся.
До квартиры Евграфа Павловича они добрались без проблем. Севку разместили на диване, Евграф Павлович ушел спать в спальню, комиссар устроился в кабинете старика, Никита лег на раскладушку, а Костя отправился на кухню, прихватив с собой автомат и пару гранат. Автоматы были вручены также Никите и Севке, их Костя достал из багажника «эмки».
Инструкция по применению оружия была короткой — без приказа огня не открывать, в случае нападения — стрелять на поражение. «В Орлова?» — уточнил Севка. «Особенно в Орлова», — сказал комиссар.
Утром Никита приготовил завтрак, а Костя помыл после завтрака посуду. Севку ночью не будили, дежурить не заставляли, что, конечно, радовало, но, с другой стороны, получалось, что его, чего бы там ни говорил Костя, не воспринимали как своего. Смешно было бы называть рыбаком червяка на крючке.
Даже для червяка смешно.
К десяти утра Севке и Косте приказали пойти прогуляться по Москве. Крючок подергивают, понял Севка, но говорить ничего не стал. Все равно сидение в квартире, заполненной тревожным ожиданием, удовольствия не доставляло.
К тому же с Костей иногда получалось и более-менее нормально поговорить, с Никитой — никогда.
Небо над Москвой было затянуто тучами, не тревожными черными, а серыми, скучными и ленивыми. Бомбить немцы в такую погоду явно не станут, поэтому людей на улицах было много. «Даже слишком много для рабочего дня», — сообразил Севка.
А вот патрулей — мало. До неприличия мало. Милиционеры стоят с какими-то отрешенными лицами, словно ждут чего-то… Или чем-то недовольны.
К одному из них Севка подошел, чтобы вроде как уточнить дорогу к Петровке. Это была единственная улица, название которой с готовностью всплыло в голове Севки и вроде как было для этой улицы постоянным, не советским-антисоветским. Севка чуть даже не уточнил, как пройти к Петровке, тридцать восемь, вовремя спохватился.
Постовой вначале проверил документы, потом объяснил дорогу, помогая себе рукой.
— А что столько народу на улице? — как бы между прочим спросил Севка.
— Так ведь приказ — эвакуировать Москву, — хмуро ответил милиционер. — Всех уволить, выдать по пуду муки или зерна и уволить. И зарплату выдать, только куда ее потом девать, эту зарплату? Столовки закрыты, магазины почти все закрыты…
Милиционер сплюнул на мостовую, искоса посмотрел на лейтенантов и затер носком сапога плевок.
— Говорили, что по шоссе Энтузиастов сплошным потоком движутся машины… — сказал милиционер.
— Госучреждения? — спросил Костя.
— Ага, — кивнул милиционер. — Учреждения. Директора с женами, детьми, буфетами и собачками. И фикусами…
Постовой снова сплюнул, на этот раз растирать не стал, а посмотрел на лейтенантов даже с каким-то вызовом во взгляде.
— У них, значит, эвакуация… Детишек спасать нужно… А у меня? У меня дома — двое. Их как же? Оставляем? Они будут столицу оборонять? И я буду оборонять? — Милиционер хлопнул ладонью по кобуре. — Танки все подобью из «нагана». Навылет!
— Не будет уличных боев, — сказал Севка. — Не волнуйтесь.
— То есть без боя сдадим? — зло усмехнулся милиционер.
— Немцы не возьмут. Я вам точно говорю — не возьмут. — Севка попытался говорить твердо и уверенно.
— Да? — На лице постового уже была не улыбка, а волчий оскал. — Ах, извините, товарищ маршал, не рассмотрел петлицы. Вы, никак, усы сбрили, товарищ Буденный? Значит, вам в Генеральном штабе точно обещали, что немцы сюда не доедут? А немцев вы предупредили, что они город не возьмут?
В очереди, выстроившейся возле магазина на углу, возник гомон, люди о чем-то горячо спорили, но милиционер не обратил на это внимания, он с яростью смотрел на Севку, будто тот и вправду был маршалом и это по его вине все складывается так плохо.
— И брата моего вы не предупредите, часом, чтобы он не слишком там на фронте геройствовал? Все одно — ведь Москву отстоим. Прикажут — и отстоим.
— Что ж ты, батя, такими мыслями с первым встречным делишься? — с укоризной спросил Костя.
— А ты не первый встречный сегодня, — зло бросил милиционер. — Ты уже сотый командир Красной армии, который по улицам бродит. А кто на фронте красноармейцами командует? Что ж это вас столько в тылу околачивается? Или вас вызвали к товарищу Сталину, чтобы спросить? Возьмет Гитлер столицу нашей родины али нет? Нет, товарищ Сталин, нипочем не возьмет, пока мы здесь, на улицах столицы. Да из ваших «кубарей», товарищи командиры, можно баррикады по всей Москве сложить да шпалами припереть… Звезд — да, звезд негусто. Звезды куда-нибудь в Куйбышев уехали… Или Саратов…
В очереди закричала женщина, пронзительно, с надрывом. И крик внезапно прервался на самой высокой ноте, будто кричавшей заткнули рот. Что-то выкрикнул мужчина, громко вскрикнула женщина.
Милиционер вздохнул и, не торопясь, двинулся к очереди.
Севка и Костя переглянулись и пошли следом. Делать им все равно было нечего. Им было приказано побродить неподалеку от дома, каждый час-полтора возвращаясь. До первого возвращения оставался почти час.
Женщина ничком лежала на тротуаре, неловко согнув ногу. Юбка задралась выше колена, открывая длинные рейтузы и край чулка, прихваченный широкой белой резинкой. Какой-то мужик в черном пальто и кепке, надвинутой на глаза, размахивал руками и что-то кричал на женщин в очереди, а те возмущенно галдели, но не разбегались и не пытались звать на помощь.
— Что случилось? — подходя, спросил милиционер.
— Он! Он! — закричали женщины наперебой. — Он без очереди полез, а Марковна ему сказала, чтобы в очередь, а он ее…
Мужик оглянулся на милиционера, шмыгнул носом и утерся рукавом.
— Раскудахтались, куры! — бросил мужик. — Рабочему человеку в магазин нужно… Рабочий человек…
Из-под головы лежащей женщины появилась тонкая струйка крови.
— Ты что же сделал? — усталым голосом спросил милиционер. — Как же это ты?
Мужик разжал правый кулак и показал небольшую гирьку.
— А вот это видел? Рабочий человек может за себя постоять… — От мужика разило перегаром. Севка остановился в двух шагах, но все равно поморщился.
— Что там с ней? — спросил постовой.
Одна женщина из очереди наклонилась над лежащей, приподняла голову и вскрикнула.
— Убил! Убил, проклятый! — Женщина выпрямилась, голова трупа с явственным звуком ударилась о бордюр.
— Сволочь, гад! — закричали женщины, но из очереди не вышли. — Да что ж это творится?
— Куда ж милиция смотрит? — выкрикнула старушка в пальто с потертым меховым воротником. — Как же так?
— Брось железяку! — приказал милиционер.
Голос его стал твердым и угрожающим.
— Ага, — развязно кивнул мужик. — Сейчас! Ты-то чего лезешь? Беги, пока не поздно, из города… Не слышал разве? Завтра немцы уже тут будут. Меня они не тронут, а тебя — к стенке. Или повесят… А меня не тронут… У меня, может, уже заслуги есть… Вон, жидовку приложил… А немцы — они ужас как евреев не любят… А я… Я их всех в округе знаю, евреев… Я еще по квартирам пройдусь, посмотрю, как они на нас, русских людях, нажились…
— Напился, совсем ум потерял! — всплеснула руками старушка. — Что же ты такое несешь?
— Я несу? А гирьку вот несу! — выкрикнул мужик. — Хочешь, тебе отдам, дура старая?
Мужик замахнулся гирей, старуха в ужасе отшатнулась, закрывая голову руками, мужик засмеялся, довольный.
— Брось железку! — снова потребовал милиционер, положив руку на кобуру.
— А, пожалуйста! Лови! — Мужик метнул гирьку в лицо постового, но попал в левое плечо.
— Ах ты ж… — Милиционер бросился вперед и ударил.
Мужик упал.
— Я же тебя! — Милиционер с ходу врезал ногой в живот лежащему, тот согнулся и заскулил. — Я тебе…
— Где тут телефон? — спросил Костя, оглянулся на дом, в окна которого выглядывали люди, привлеченные шумом и криками. — Позвоните кто-нибудь в милицию!
— Ага, я вызову, — крикнул в открытую форточку старик с первого этажа.
— И «Скорую»! — добавил Костя.
Старик кивнул и исчез.
— Урод, — сказал милиционер, ударив лежащего мужика еще раз, в лицо. — Я же его знаю… Нормальный же был человек… Слесарь в артели какой-то…
— Времена ненормальные, — сказала бабка. — Время Зверя, вот люди в зверей и превращаются…
Милиционер оглянулся на Севку и Костю. Вздохнул.
— А ведь он правду сказал… Я останусь — меня повесят. Или такие вот добровольцы прикончат. Они свое у кого угодно выслужат, а меня… Только меня не эвакуируют. И мою семью… Бросить все… Разве не ясно — умирает город. Нет работы — люди в панику ударятся. А если начальство бежит, значит, знает что-то. Не собирается никто город оборонять… — Милиционер говорил даже не со злостью — отчаяние было в его голосе. — Ладно я, но ведь и семьи милиции будут вешать. Нет?
Милиционер говорил тихо, оглядываясь раз за разом на очередь, чтобы не услышали бабы, чтобы не подхватили и не подняли гвалт.
— И это — только начало, — сказал милиционер. — Точно вам говорю, начнут скоро магазины громить. И квартиры. Я помню, как это в семнадцатом было. И в восемнадцатом, и при эсеровском мятеже. Не мятежники народ за булку резали, свои же, соседи. Такая возможность появилась, как не воспользоваться. Только тогда нам приказали стрелять сразу, пойманных на месте преступления — расстреливать с революционной непримиримостью. И я, семнадцатилетний пацан, вместе с батей и ребятами порядок на улицах навели. Быстро навели. А сейчас — нет такой инструкции. За порядком приказали следить, и все… А сами, может, разбежались уже… Ленин тогда, при мятеже, в городе остался. А сейчас…
Милиционер еще больше понизил голос, перешел на шепот.
— Говорят, в мавзолее нет уже тела, увезли, говорят… Не слышали?
— Нет, — ответил Костя.
— Город не сдадут, — сказал Севка. — Не сдадут. Я клянусь…
— Хорошо бы… — Милиционер оглянулся на мужика — тот полз прочь, постанывая и бормоча, что не дают рабочему человеку за свои собственные деньги…
— Лежать, — скомандовал постовой и пнул мужика. — Лежать, а то пристрелю…
— Нам дождаться машину? — спросил Костя. — Нужно дать показания?
— Вон, — милиционер мотнул головой в сторону очереди, — полно свидетелей…
— А не разбегутся? — усомнился Севка, вспомнив, что в его время народ не слишком жаждал давать показания.
— Куда они из очереди денутся, — невесело улыбнулся милиционер. — Бомбежка начнется — с места не сдвинутся. Они ж знают… — Милиционер посмотрел на Севку и покачал головой. — Они думают, что если сейчас не запастись продуктами, то совсем плохо будет… И к тому же это же толпа. Не было бы меня, они вместе с убийцей уже дверь бы магазина ломали… А так — будут показания давать, с радостью. Толпа, одно слово…
Постовой еще раз пнул убийцу, тот захрипел, согнувшись вдвое.
— Вот такие дела, — сказал Костя. — Пошли, дальше прогуляемся?
Они прошли три квартала, когда навстречу им проехала полуторка с несколькими милиционерами в кузове.
— Оперативная машина, — посмотрев полуторке вдогонку, сказал Севка.
Сделав круг, они вернулись к дому Евграфа Павловича. Костя оглянулся по сторонам, заложил четыре пальца в рот и оглушительно свистнул. Открылось окно, и из него выглянул Никита.
— Как там у вас дела? — спросил Костя.
— Если не устали — еще погуляйте, — сказал Никита.
— Лады. — Костя оглянулся на стоявшего в стороне Севку. — Ты как? В туалет, там, воды попить — не нужно?
— Обойдусь, — сказал Севка.
— Тогда — шагом марш.
Они снова пошли, не торопясь, по улицам, и Севка все никак не мог понять, что творится. Все, происходившее сейчас в Москве, совершенно не было похоже на то, что он видел в кино, что представлял себе по фильмам и книгам. Да, были плакаты на стенах. Были крест-накрест заклеенные полосками бумаги окна. Были сводки Совинформбюро, вывешенные на специальных деревянных щитах. Гитлер, с челкой и костлявыми пальцами, и Геббельс, скрюченный головастик, что-то злоумышляли на карикатурах и неизменно получали по голове от громадного красноармейца, протыкавшего их штыком в одиночку или при поддержке рабочего-крестьянина, — все эти детали были, но не было самого главного. Не было того, что ему раньше казалось главной приметой социализма и тем более сталинского режима — порядка, дисциплины, единого порыва, в конце концов. Язык не поворачивался сказать, что эти люди, торопливо снующие по улице, прижимаясь к стенам, нервно переговаривающиеся в очередях, тихо, воровато оглядываясь вокруг, грузящие вещи и мебель в машины или с ненавистью глядящие на тех, кто грузит, — что все они готовы в едином строю, плечом к плечу отстаивать свой город, защищать государство рабочих и крестьян. И, значит, снова прав был Орлов, когда говорил, что победит тот, кто заставит…
Но пока не видно, что кто-то собирается заставлять. Если остальные милиционеры пребывают в таком же состоянии, как и постовой возле магазина, то может произойти все, что угодно…
— Слышь, — тихо сказал Костя и тронул Севку за локоть.
— Что?
— А сдается мне, что во-он те граждане как-то странно себя ведут.
Возле небольшого магазина стояла полуторка с работающим двигателем. Водитель сидел в кабине и курил, возле машины лежали уже штуки четыре окурка. В каком-то штатовском фильме это оказалось признаком того, что водитель участвует в ограблении банка. Во-первых, долго стоит, во-вторых, нервничает.
Трое парней в ватниках и пожилой мужчина в кожаном пальто быстро переносили ящики и коробки из магазина в кузов машины.
— Живенько так трудятся… — пробормотал Костя. — Будто свое носят… Как думаешь, стоит у них поинтересоваться, а чего они, собственно?..
Севка пожал плечами.
— Давай так, — сказал Костя. — Я иду прямо к ним, а ты держишься сзади-слева. И следишь за водилой. Имей в виду, у грузчиков оружия не видно, а у шофера может быть что угодно. Мы же с тобой не хотим попасть под автоматный огонь с близкой дистанции.
— А если у него есть автомат? — удивляясь собственному спокойствию, спросил Севка и расстегнул кобуру.
— А у нас нет инструкции следить за порядком, — ответил Костя. — Я вообще не умею следить за порядком. Хорошо я умею только людей убивать. Или я не прав?
— Прав, наверное. — Севка вздохнул. — С другой стороны, обед тоже нужно заработать. Десять старушек — уже рубль.
— Каких старушек? — на ходу спросил Костя.
— Старая шутка. Хотя для тебя, может быть, слишком новая.
Севка вынул из кобуры револьвер, руку с оружием отвел за спину и пошел сзади и слева от Кости, ставя ноги аккуратно, стараясь не цокать подковками. Зачем привлекать внимание раньше времени?
Костя двигался на носках, чуть пританцовывая, словно подчиняясь какой-то слышной только ему мелодии. Пистолет он так из кобуры и не достал, свободно держал руку чуть на отлете, словно ожидая, что прямо сейчас откуда-то появится партнерша и нужно будет танцевать какую-нибудь польку-бабочку.
Водитель спохватился только тогда, когда до машины Косте осталось шагов десять. Водитель закурил очередную папиросу, бросил спичку на мостовую и спрятал портсигар в карман потертой кожаной куртки на молнии. Поднял взгляд и увидел двух лейтенантов.
Вернее, водитель заметил одного — Костя был почти рядом. Шофер дернулся и выронил изо рта папиросу.
— Подними, — сказал Костя самым дружелюбным тоном.
— Что? — не понял водитель.
— Папиросу подбери, сгоришь ведь к чертовой матери, — охотно пояснил Костя. — Там же под сиденьем у тебя небось тряпки всякие и прочая легковоспламеняемая ерунда. Яйца припалишь, что делать будешь?
Не сводя взгляда с лейтенанта, водитель стал лихорадочно шарить левой рукой по кабине, нашел папиросу и выбросил ее прочь.
Из магазина появилась пара парней, тащивших тяжелый деревянный ящик.
— Вот, — сказал Костя. — Добрый день. А что, извините, пожалуйста, может быть в такой таре?
Парни замерли, глядя на улыбающегося лейтенанта. Севка краем глаза увидел досаду и удивление на лицах грузчиков. Водитель убрал правую руку с руля. Севка взвел курок на револьвере.
— Давайте не будем ставить ящик на землю, подержим его чуть-чуть в руках, — предложил Костя, перемещаясь так, чтобы из открытой двери магазина его не было видно. — И не будем нервничать. Это ненадолго.
А у него в руках пистолет, вдруг заметил Севка. Откуда его достал Костя, было непонятно, тем более что пистолет в кобуре остался на месте. «Век живи, — подумал Севка, — век учись». И успел подумать еще и вторую часть этой пословицы: «А дураком останешься…».
Из окна кабины показались два ствола охотничьего ружья. Оно, видимо, лежало прикладом на пассажирском сиденье, а стволами на коленях шофера, иначе он никак бы не развернул оружие в сторону Кости.
— Ствол! — четко произнес Севка, вскидывая револьвер. — Ты не туда смотри, ты сюда смотри!
Водитель посмотрел на Севку, стволы стали перемещаться, чтобы тоже глянуть на некстати подошедшего командира.
— Не нужно, — почти попросил Севка. — Просто брось оружие.
Водитель щелкнул курками ружья.
Севка нажал на спуск «нагана». И тут же перевел ствол вправо, на грузчиков. Четко, без дрожи в руках и холодка в желудке. Парни посмотрели на него. Синхронно сглотнули.
— А теперь — горбатый, — провозгласил Севка и после небольшой паузы добавил: — Я сказал — горбатый!
Пуля ударилась в стену над самой головой Севки. Стреляли из магазина, поэтому выстрел прозвучал глухо и как-то несерьезно. Маленький осколок кирпича больно щелкнул Севку в затылок, прямо между фуражкой и воротником шинели.
Севка нырнул к машине, уходя с линии прицеливания. Вторая пуля ударила ниже, но Севки там уже не было. Дверца полуторки показалась холодной, почти ледяной, когда Севка оперся о нее рукой.
Три шага вдоль машины. Севка осторожно выглянул из-за борта полуторки, быстро пригнулся — открытая дверь магазина была как раз напротив.
— И что дальше? — спросил Севка и хотел посмотреть на Костю, но тот куда-то исчез.
«А вот интересно, — подумал Севка, — а если Костя вот так взял и ушел, оставив в воспитательных и обучающих целях напарника самостоятельно выкручиваться из забавной ситуации?» Придумать ответ Севка не успел — в магазине рвануло, из дверей вылетел клуб черного дыма.
— Как ты думаешь, — спросил Костя, — в магазине было много бьющихся предметов?
Парни с ящиком в руках стояли неподвижно, пыль и копоть медленно оседали на их лицах и одежде.
Справа послышались торопливые шаги, Севка выглянул из-за машины — по улице бежал милиционер — молодой тощий парень.
— Привет, — сказал Севка, пряча револьвер в кобуру. — Ты уж извини, мы тут немного нашумели.
Милиционер остановился возле кабины, заглянул вовнутрь и медленно стащил с головы черную кубанку.
Севка тоже заглянул вовнутрь — водитель лежал на боку, во лбу имелось отверстие, из которого вытекала кровь. «Попал, куда целился», — отстраненно подумал Севка, словно не о себе, не о своем выстреле.
— Значит, так, — сказал Костя. — Нам некогда, нам нужно бежать по делам. Ты уж тут сам посторожи уцелевших бандитов. Если станут спрашивать — скажи, двое фронтовиков проходили мимо и встали на защиту государственного имущества. Не возражаешь?
Милиционер растерянно кивнул.
— В магазине еще двое. Может, и живые. Граната — это такое дело, что трудно быть уверенным на сто процентов. Так что поглядывай и на дверь. И вообще, как только мы отойдем за угол — посвисти в свисток, зря, что ли, с ним ходишь…
Костя подхватил Севку под руку и быстро пошел по улице. Когда они свернули за угол, Костя перешел на бег.
— Шире шаг! — скомандовал он Севке. — Нам не хватало еще отчеты писать. Герой должен быть скромным, имей в виду.
Они нырнули в проходной двор, выскочили на соседнюю улицу и перешли на шаг.
— У тебя спина в штукатурке, — сказал Севка. — Давай отряхну.
Они подошли к дому Евграфа Павловича. Костя свистнул, выглянул Никита и сказал, что обед готов и можно подниматься.
— Что-то я проголодался, — сказал в лифте Костя.
— Будем говорить о перестрелке комиссару? — спросил Севка.
— А как же? — удивился Костя. — Чтоб у тебя и мыслей не было промолчать. Исповедь — путь к спасению.
Они вышли из лифта, Никита открыл дверь.
— Что у нас на обед? — спросил Костя, заходя в коридор.
Дверь захлопнулась, щелкнул замок.
— Оружие положите на пол, — сказал комиссар.
Самого его видно не было, голос донесся откуда-то из гостиной.
Костя замер.
— Положи оружие на пол, — тихо сказал Никита. — Прямо где стоите, там и оставьте.
Севка пожал плечами, расстегнул ремень, портупею и опустил на пол. Костя тоже снял ремень с кобурой.
— И тот, что в рукаве, — сказал Никита.
Костя нагнулся и осторожно положил пистолет на пол. Подумал и выложил из кармана шинели гранату.
— Проходите. — Никита пошел вперед, Костя и Севка — за ним.
Евграф Павлович сидел возле стола. Рядом с ним за столом сидел Евгений Афанасьевич. На диване, закинув ногу за ногу, сидел Орлов.
— Привет, Сева, — сказал Орлов. — Давно не виделись.

Глава 7

3 августа 1941 года, 03 часа 20 минут. 
Западный фронт 
И все-таки они успели. Капитан Сличенко, наверное, обладал даром внушения. Он не кричал, не угрожал, вчера в полдень он построил бойцов на краю болота и тихо, не повышая голоса, сказал, что им всем придется поработать. Что это — его последняя просьба. Вернее, усмехнулся он, предпоследняя.
Потом помолчал немного и сказал, что все-таки это не последняя просьба, а последний приказ. И сразу после того, как этот приказ будет выполнен, он будет обращаться с просьбой только к добровольцам. А пока…
Капитан улыбнулся даже как-то виновато и попытался развести руками, но у него получилось только отвести в сторону правую руку — левая, перевязанная, висела на груди и только дернулась, качнулась на сером от пыли и влаги бинте. И каждый в строю почувствовал, как тяжело сейчас командиру батареи, как трудно ему подбирать слова, пытаться уйти от привычных официальных интонаций.
— Как только стемнеет, мы начнем стелить гать, — сказал Сличенко. — Пока, до темноты, все будут переносить старые бревна с вырубки вот сюда, к болоту. Быстро, но без шума. Надеюсь, что нелетная погода продержится хотя бы до ночи и что немцы в лес не сунутся… Лейтенант Симагин поставит конкретную задачу каждому. Я, к сожалению, однорукий, посему займусь обороной. На всякий случай…
И снова Сличенко виновато улыбнулся, и снова люди в строю подумали о том, что плохо капитану, что нужно ему помочь…
Даже Егоров на пять минут поверил в искренность капитана. Только после того, как лейтенант Симагин стал расставлять людей для работы, а Сличенко, поманив военинженера за собой, отошел за деревья, что-то в выражении лица капитана показалось Егорову странным. Усмешка в уголке рта?
— Я дам вам в помощь пару бойцов, — сказал Сличенко спокойным голосом, будто и не дрожавшим несколько минут назад. — Проверьте снаряды, мало ли что…
— Я, простите, в части двигателя вряд ли что смогу заметить и сделать. — Егоров достал папиросу и закурил.
— С вами пойдет оружейник. Вы проверьте боевую часть, пожалуйста. Мне бы очень не хотелось, чтобы при разгрузке произошло что-нибудь эдакое… — Сличенко здоровой рукой нарисовал в воздухе перед собой затейливую фигуру.
— Товарищ капитан! — К Сличенко быстрым шагом подошел командир пехотного прикрытия батареи лейтенант Яковлев.
— А, Витек… — Лицо капитана мгновенно приобрело выражение приятельское и настолько ласковое, что Егоров почувствовал приступ тошноты. — Ты уж займись рубежом обороны… Все пулеметы — к просеке, сразу за оврагом. Сюда немцам, понимаешь, только одна дорога, так что… Бойцов возьми только из пулеметных расчетов, остальных, уж извини, я у тебя заберу в саперы… Одного-двух выдвини вперед, дозором, если немцы все-таки нас найдут, то остальные успеют занять позиции. Если сможешь, выкопай, пожалуйста, окопы. Чем больше, тем лучше. И чем быстрее… Ну, ты понял.
Яковлев козырнул и ушел.
— И никто не спрашивает, зачем и почему, — удовлетворенно произнес Сличенко, повернувшись к Егорову. — Вот за что я люблю Красную армию. Каждый четко знает свои обязанности. За правильностью действия командира наблюдает комиссар, а если комиссар погиб в неравном бою с врагом, то вроде как и некому следить…
— Вы собираетесь перебраться через болото? — спросил Егоров.
— Я не сошел с ума, уважаемый Артем Егорович, — еле слышно засмеялся капитан. — Я могу производить впечатление человека странного и даже быть человеком странным, но не настолько, чтобы рассчитывать силами ста двадцати человек за ночь протянуть гать на три с половиной километра. Пусть и болото тут не слишком глубокое, и дно не очень топкое… Кстати, бревен тоже на такую гать не хватит. Нам нужно преодолеть чуть больше ста метров. Всего ничего. Но нужно это сделать за темное время суток…
— И зачем? Что там, в ста метрах?
Сличенко потер подбородок, двухдневная щетина заскрипела под пальцами, и капитан недовольно поморщился.
— Любому другому я бы не ответил. И даже послал бы к чертовой матери, — сказал Сличенко, — но вам, уважаемый Артем Егорович…
— Не ерничайте, капитан! — не выдержал Егоров и бросил на землю недокуренную папиросу. — Я и так уже слишком долго терплю…
— Совсем чуть-чуть осталось, Артем Егорович. Вот столько… — Сличенко показал пальцами, как мало осталось терпеть военинженеру. — Построим гать, перетащим по ней на островок установки, развернем… тут ведь в чем проблема — мы в лесу, а наша цель — вот-от там, за деревьями и за холмом. Как бы я ни пыжился, а не смогу навестись так, чтобы и по цели попасть, и деревья не задеть… Выход? Правильно — выйти на пустое место. А где его тут найдешь? Тоже правильно, на болоте. Плохо, что в результате мы будем видны со всех сторон, но сколько нам нужно времени? Залп — перезарядились — залп — сменили прицел — перезарядились. Вы же всего две машины пригнали, а то бы я дольше пострелял…
— Что осталось, то и…
— Я не в упрек. Исключительно в качестве констатации. — Сличенко вздохнул, посмотрел на солнце. — Бревна-то мы подтащить к болоту успеем, а вот успеем ли с гатью? Как полагаете?
— А если не успеете?
— Придется сидеть здесь еще сутки, а этого совсем бы не хотелось… Во-первых, тогда группа Мордасова накрылась совсем напрасно. — Сличенко печально покачал головой, потом посмотрел в глаза Егорову и усмехнулся. — Во-вторых, кто-то из группы мог попасть в плен и проболтаться, что в лесу укрываются еще четыре установки… И немцы бросятся искать… Думаю, они даже авиацию поднимут, несмотря на погоду… Очень не хотелось бы, чтобы все мои начинания и поступки закончились пшиком.
— Можете не успеть, — сказал Егоров с затаенным злорадством.
— Мы постараемся, — ответил Сличенко.
И они успели.
В темноте, присвечивая себе фонарями, матерясь, срываясь в болото, проваливаясь с головой, бойцы с настойчивостью и обреченностью муравьев таскали бревна, вбивали их в грязь, одно за одним.
Удары бревном по бревну гулко разносились по болоту, но Сличенко замечаний не делал и даже не требовал сохранять молчание. До рассвета немцы в лес не полезут, даже услышав все эти шумы. А с рассветом Сличенко и сам не собирался прятаться.
Около трех часов ночи гать была закончена, и капитан, приказав зарядить установки на твердой почве, сел в кабину первым. Было понятно, что он бы и за руль сел сам, но раненая рука ему этого не позволила. Перед машиной шли бойцы, указывая направление и проверяя, не расползся ли настил. Все было сколочено на скорую руку, но четыре установки и машину со снарядами гать выдержала.
Установки выехали на небольшой островок, приминая чахлые кусты. Сличенко развернул реактивные минометы в сторону леса, навел, сверяясь с картой и компасом. Машина с боеприпасами на островке не поместилась, пришлось оставить ее на гати, а снаряды перенести на руках.
— А вы сомневались, — сказал Сличенко Егорову. — Вы даже, как мне показалось, надеялись, что я не успею…
— Вам показалось, — отрезал раздраженно Егоров.
Теперь, когда до залпа оставались считаные минуты, он почувствовал, что руки начинают мелко дрожать и желудок сводит судорога. Сейчас может произойти то, к чему он готовился всю свою жизнь. И чего боялся.
Он знал, что рано или поздно должен будет сделать это, и даже смог себя убедить, что ничего такого особо страшного и преступного в этом нет. И понимал, что все равно рано или поздно кто-то отдаст приказ… Немыслимо иметь такую возможность и не воспользоваться ею… Во всем мире к этому относились как к неприятной, но вполне разумной возможности добиться победы.
Это папа римский в Средние века запрещал арбалеты как дьявольские механизмы. А в наше время…
Егоров попытался сплюнуть, но слюна была вязкой, повисла на губе, и Егоров торопливо стер ее носовым платком.
И все-таки ему было страшно.
Такого холодящего ужаса он не испытывал, наверное, никогда, даже на полигоне при испытаниях, когда вместе с бойцами шел по пораженной местности в прорезиненном плаще и понимал, что в любую секунду может…
Егоров полез в карман за папиросой, но вспомнил, что последние отдал бойцам, вместе с которыми проверял снаряды.
Если бы он просто получил приказ сверху и просто выполнил бы его, не задумываясь и не сомневаясь! Рутина, привычная армейская рутина подчинения и выполнения легко снимала всякие душевные переживания. Но вот так, понимая, что приказа нет, что весь этот план родился в безумном мозгу (а Егоров уже не сомневался, что Сличенко безумен), что нельзя даже представить, чем обернется для сотен тысяч людей все то, что задумал командир секретной батареи, — все это наполняло сознание военинженера отчаянием и страхом. И страх этот ледяным крошевом заполнял мозг и душу Егорова.
Сличенко вернулся к лесу, приказал подчиненным построиться.
— Каждый из вас сделал больше, чем можно требовать от человека, — сказал Сличенко тихо, но звук голоса прозвучал четко, отразился от стены деревьев и полетел над болотом, рождая эхо.
…Человека… человека…
— Как и обещал, больше я не приказываю. И я даже не прошу вас всех остаться со мной. Мне нужно десять человек добровольцев для того, чтобы перезаряжать установки. Если никто не захочет остаться — я пойму. Мы сможем заряжать снаряды и вдвоем с военинженером…
Егоров вскинул голову, но ничего не сказал. Он не ожидал, что его капитан оставит при себе, но и удивился не слишком. Оставаться так оставаться.
— Просто у нас все это будет получаться медленно… — сказал Сличенко. — Но я все равно пойму… Командиров я не зову, — добавил капитан, увидев, что лейтенант Симагин шагнул из строя. — Командиры будут должны вывести батарейцев через фронт к нашим.
Капитан медленно прошел вдоль строя.
Он не смотрел в лица бойцов, взгляд его был опущен к земле, словно самое главное и важное было там. Капитан четко ставил ноги, но не маршировал. Было похоже, что он просто пытается твердо стоять на ногах.
Из строя вышли двое, Егоров узнал тех, с кем просматривал снаряды. Это доверенные люди Сличенко, и, наверное, он специально приказал им выйти, чтобы подтолкнуть остальных. Еще одна хитрость командира батареи.
Сумасшедшие бывают очень хитрыми и предусмотрительными, вспомнил Егоров рассказ одного знакомого врача.
Черт… Он, разумный человек, готовится выполнить приказ безумца и даже не пытается его остановить! Ведь можно сейчас шагнуть вперед, выкрикнуть, что капитан нарушает приказ, что он совершает преступление, что он уже совершил преступление, убив комиссара батареи…
И что, кто-то поверит Егорову? А поверив, выступят против своего командира? И что такого в том, что собирается сделать Сличенко? Каждому из тех, что стояли в строю, годами рассказывали о неизбежности этого, учили, как выжить… И ведь всю ответственность капитан берет на себя. Только на себя…
Еще — в глубине души Егоров был согласен со Сличенко. Не мог не быть согласен. Если бы он не хотел применить в бою все это, то ушел бы из армии уже давно. Или пустил бы себе пулю в лоб от ужаса перед тем, что может произойти.
А так…
Так Егоров не виноват. Так Егоров почти совсем не виноват, он только поверил Сличенко, признал его правоту… И делает только то, чему учился, к чему готовился годами. И это значило, что нужно просто дойти до конца. Выполнить то, что начал.
Еще несколько бойцов шагнули вперед.
— Все, достаточно. — Сличенко посмотрел на тех, кто вышел из строя. — Мне нужно всего десять человек… А вызвалось четырнадцать. Извините, ребята, но лишних мне не нужно…
— Ты, ты… — Сличенко быстро указывал пальцем на стоящих перед строем, начав с тех двоих, что вышли первыми. — Ты и ты!
«Он все это подготовил заранее, — понял Егоров. — И эти двое знали, что им не придется оставаться здесь, на этом болоте. Сличенко сторговался с ними, вот и все».
— Спасибо, ребята, — с чувством произнес капитан. — Через десять минут вы должны уйти. Я горд, что служил вместе с вами.
Сличенко шагнул назад, от строя, так, чтобы его увидели все, и взял под козырек.
Егорову показалось, что по щеке стоявшего в строю рядом с ним немолодого водителя прокатилась слеза.
— Симагин, ко мне, — тихим голосом приказал капитан.
…Мне… мне… мне…
Сличенко отдал подошедшему лейтенанту бумагу с приказом.
«Индульгенцию, — подумал Егоров. — Теперь лейтенант просто выполняет приказ командира, а не бежит с поля боя».
— Командуйте, лейтенант. — Сличенко пожал Симагину руку, тот попытался что-то сказать, но капитан резко отвернулся и пошел быстрым шагом по гати, не обращая внимания на брызги грязи, разлетающиеся при каждом его шаге.
Егоров вышел из строя и пошел следом за Сличенко. Десять добровольцев двинулись вместе с ним.
Капитан сел на подножку установки, посмотрел на часы.
— Когда залп? — спросил Егоров.
— Дадим Симагину минут пятнадцать. Шансов у него все равно почти нет, но так будет хоть какая-то иллюзия… Людям так нравятся иллюзии…
Егоров хотел что-то сказать, бросить в лицо капитану что-нибудь обидное, но не смог произнести ни слова. Ему показалось, что если он попытается произнести хоть слово, то просто разрыдается, как в детстве.
Егоров вздохнул.
— Хотите спросить, куда я буду стрелять? — спросил Сличенко. — А какая вам разница?
Егоров не ответил.
— Двенадцать минут, — сказал Сличенко, взглянув на часы, и встал с подножки. — Построиться, товарищи добровольцы. Кто хочет пострелять? Там все просто, нужно покрутить ручку, как на полевом телефоне. Это нестрашно…
Разместив людей в кабинах машин, в две пришлось сажать по трое, Сличенко посмотрел на лес — там уже никого из батарейцев не было.
— Пять минут, — сказал Сличенко. — Всего пять минут.

* * *

Орлов выглядел спокойным и уверенным в себе. Он сидел на диване, вальяжно развалившись, закинув ногу за ногу, и даже держал в руке чашку — беседа, по-видимому, велась давно в самом конструктивном и почти благожелательном тоне.
Севка постоял в дверях гостиной, прикидывая, куда лучше сесть. Решил, что правильным будет держать в поле зрения всех участников беседы.
Взяв стул от стола, Севка поставил его к самой стене, возле книжного шкафа, и сел.
Орлов одобрительно кивнул.
— А ты стал совсем молодец, Сева. В движениях появилось нечто такое. — Орлов пошевелил пальцами в воздухе. — Нечто серьезное… Совсем взрослое.
Орлов отхлебнул из чашки и зажмурился.
— А так заваривать чай может только уважаемый Евграф Павлович… Если честно, то я скучал, наверное, только по такому вот чаю… А вы, Евграф Павлович?
Старик не ответил, лишь глянул искоса и отвернулся.
— Нет, я понимаю, что у вас есть повод меня не любить. — Орлов посмотрел на комиссара и улыбнулся. — А у некоторых даже и ненавидеть… Но ведь отдайте мне должное — я вежливо покричал в окно, как в юности, помахал рукой и получил разрешение войти… Кстати, Женя, твой снайпер на третьем этаже в доме напротив топчется слишком близко к окну. Если бы я относился к тебе чуть хуже…
— Еще хуже, — негромко сказал комиссар.
— Еще чуть хуже… — Орлов допил чай и поставил чашку на пол возле дивана, — то я бы просто не стал к тебе обращаться. И ты очень многое потерял бы. В смысле — пропустил…
«А они не так чтобы давно беседуют, — подумал Севка. — Данила треплется, на что-то намекает, но ничего, видать, толком не сказал. Минут пятнадцать они вот так вот сидят и беседуют, не больше. Комиссар мрачен, а старик… Царский генерал явно чувствует себя не слишком комфортно».
— Ну, вот теперь мы все в сборе и можем говорить. — Орлов оперся руками о свои колени и встал с дивана. — Хотя я, если честно, не понимаю, зачем ты потребовал присутствия Всеволода при нашем разговоре. Такая получалась компания, словно специально созданная для воспоминаний о былом… Сева даже и не поймет всего, о чем мы будем говорить…
— Спасибо за доверие, — сказал Севка.
— Ты не обижайся, я не имел в виду, что ты умом не вышел. Просто слишком долго было бы объяснять тебе, почему это я пытался убить Женю, а тот не пристрелил меня в восемнадцатом, хотя имел возможность… Правда, Женя? Ведь имел. Я секунд пятнадцать маячил на фоне дверного проема, а ты стоял всего в двадцати шагах и не выстрелил…
— Давай к делу, — сказал комиссар. — Полагаю, что все это ты затеял вовсе не для того, чтобы поболтать о прошлом?
— Как сказать, Женя, как сказать… — Орлов подошел к окну и посмотрел на улицу. — Невесело сейчас в Первопрестольной… Почти как в Питере во время наступления Юденича… Там справились. А тут… — Орлов вздохнул и повернулся спиной к окну. — Тут тоже справятся. К двадцатому Москва снова станет дисциплинированной и спокойной… Ладно, о деле…
Орлов прошелся по комнате, похлопывая ладонью по бедру.
— Это ты потребовал, чтобы оружие оставили в прихожей? — спросил Севка.
— Что? А, да. Я. Исключительно для того, чтобы вы сгоряча не пальнули в меня в самом начале беседы.
— Так я могу сходить и забрать свою сбрую?
— Да. То есть потом… Или… Пусть твой попутчик сходит, принесет, а ты посиди, расслабься. Ты у нас — важный участник переговоров…
— Данила, тебе, похоже, давно рожу не били за паскудство языка, — сказал комиссар. — Ведь в юности хватало раз в неделю тебе чистить хлебало, чтобы ты становился почти нормальным пацаном…
— Я помню, — засмеявшись, кивнул Орлов. — И даже помню, что ты никому не доверял этого почетного задания, всегда сам тузил меня… И только ты имел право меня бить — когда братья Розовы попытались взять это на себя, ты вначале плечом к плечу со мной навалял им, а потом уж, прямо на их изумленных глазах, занялся моим воспитанием… Я помню, Женя. Даже, наверное, лучше, чем ты. В конце концов, для тебя с тех пор прошло больше тридцати лет, а для меня — чуть больше десяти…
— Ты путешествуешь по времени? — спросил комиссар тихо.
Костя, ходивший в прихожую, вернулся и положил ремень с кобурой Севке на колени. Кобура была расстегнута, хотя Севка четко помнил, что после стрельбы у магазина застегивал ее.
Костя ни на секунду не поверил доверительным интонациям гостя. Костя, как опытный шахматист, пытался усиливать свою позицию. Свое оружие он тоже, наверное, приготовил.
Севка с трудом подавил желание заглянуть в кобуру. Наверняка револьвер взведен. Можно, конечно, надеть ремень и портупею, но удобнее будет выхватывать оружие из кобуры, лежащей на коленях.
— Ты путешествуешь по времени? — повторил свой вопрос комиссар.
— Замечательный вопрос. — Орлов бесшумно похлопал в ладоши. — В воздухе сразу запахло типографской краской, как от книги господина Уэллса, только что принесенной из книжной лавки… «Машина времени»… Ни хрена я не путешествую, Женя. Мечусь. Бегаю, пытаюсь везде успеть, но не хватает ни рук, ни средств… Иначе зачем бы я обращался к тебе?
— А зачем ты обратился ко мне? Да еще таким экстравагантным способом?
— Давай представим себе, что я просто вышел бы на дорогу перед твоей машиной и помахал рукой. Ты бы остановился, и что? Поверил бы моему рассказу о путешествии по времени? Сидел бы, подперев щеку кулаком, и слушал? Ты бы взял меня в оборот и стал бы выбивать из меня правду… А я не люблю, когда из меня что-либо выбивают…
— Ты бы мог рассказать мне о близком будущем, — спокойно сказал комиссар. — Ты ведь наверняка лучше знаком с моим ближайшим будущим, чем Всеволод… Назвал бы несколько событий, фактов… И я бы убедился, что…
— И ты бы убедился в том, что если меня крепко прижать, то я могу стать замечательным источником информации. И все, что я тебе говорил бы в свое оправдание, все, что просил бы тебя сделать, ты бы проигнорировал… — Орлов подошел к комиссару и похлопал того ладонью по плечу.
Севка увидел, как вздулись желваки на лице комиссара, и понял, насколько тому трудно сдерживаться.
— Ты бы убедился, что я знаю будущее… Но не поверил бы мне, что по времени можно путешествовать. Ты всегда был очень недоверчив…
— А так ты предоставил мне мальчишку, который обязательно сломался бы под давлением, который явно не смог бы молчать или врать при обработке и который стал доказательством того, что эти путешествия возможны…
— Да. Именно так! И ведь все получилось. Пришлось приложить некоторые усилия… Даже рискнуть пришлось, поставив парня в жесткие начальные условия. Да он и сам приложил усилия к тому, чтобы не дойти до встречи с тобой…
— Ты его выбрал потому, что он похож на моего сына? — безжизненным голосом спросил комиссар.
— Да, — спокойно ответил Орлов. — Потому что он похож на твоего пропавшего сына. И потому что он ни хрена не знает ни о своем прошлом, ни о прошлом своей страны… Он идеальный вариант для того, чтобы заинтересовать тебя, сообщив главное, но не выдав подробностей… И я рад, что ты все правильно понял. И даже больше, чем я закладывал в это послание… Фотография в «Красной звезде» — это сильный ход, но лишний.
— Так что тебе от меня нужно? — спросил комиссар.
— Спасти Вселенную! — вскричал Орлов, раскидывая в стороны руки. — Удержать на своих плечах историю!
Пауза. За окном просигналил автомобиль.
— Красиво сказал? — деловито осведомился Орлов, опуская руки.
— Он нервничает.
— Что? — Орлов резко повернулся к старику, который все это время молча наблюдал за происходящим.
— Он нервничает, Евгений. Он пытается представить все в игривом тоне, чтобы скрыть свое напряжение, — спокойно, словно рассматривая что-то под микроскопом, сказал Евграф Павлович. — Он хочет, чтобы его просьба не казалась нам очень важной. Чтобы мы думали о том, что она важнее для нас, чем для него.
— Естественно, — кивнул комиссар. — Глаза. Он не может удержать взгляд на одном объекте, глаза постоянно бегают. Он держит руки за спиной или производит ими резкие движения, боится, что в спокойном состоянии они его выдадут. Дрожь и тому подобное…
Орлов молча вытянул руки перед собой, раздвинул пальцы. Они не дрожали.
— Он что-то задумал, — сказал комиссар. — И не скажет нам всего. Выдаст только отмеренную порцию информации.
— И он прекрасно знает, что мы это поймем, — подхватил старик. — И все равно уверен, что мы станем сотрудничать.
— Уверен? Нет, он совершенно не уверен. Он с самого начала боится, что…
— Э-эй! — Орлов помахал рукой. — Я здесь, господа! И нехорошо говорить о присутствующих в третьем лице. И говорить о них «он». Вы хотите все-таки меня выслушать?
— Нет, — ответил спокойно комиссар. — Не хотим. Ты можешь идти на все четыре стороны. Разговор окончен.
Орлов почти минуту стоял, глядя в стену неподвижным взглядом. Тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.
— Да ну вас, — сказал Орлов. — Устроили клоунаду. А я чуть не поверил.
— Тогда просто рассказывай. — Комиссар хлопнул ладонью по столу. — И чем меньше ты будешь врать, тем для тебя лучше.
— Я — врать? — почти натурально изумился Орлов. — Я, по-вашему, стал преодолевать время и пространство только для того, чтобы врать таким серьезным людям, как вы? Вам же родину нужно защищать, Страну Советов… Посмею ли я отвлекать вас от такого важного занятия… Я даже не стану вас спрашивать, насколько вы сами верите в свое предназначение и насколько вам нужна эта самая Страна Советов… или вы просто отрабатываете свой хлеб и кров…
— Ближе к делу.
— Хорошо. Пожалуйста. — Орлов снова подошел к окну, открыл его.
В комнату ворвался стылый воздух, наполненный звуком автомобильных двигателей, криками людей. Вдалеке прозвучал выстрел.
— Вы себе представляете, что творится сейчас в Москве? — спросил Орлов.
— Представляю, — спокойно ответил комиссар. — Паника.
— Паника, мародерство, истерика… — перечислил Орлов. — Обратите внимание — ничего особого на фронте не произошло. Нет, есть прорыв, есть очередное окружение, но фронт не испарился, как летом. Идут тяжелые бои, до Москвы еще полторы сотни верст по раскисшим дорогам. Можно спокойно работать. В Москве даже артиллерии не слышно. Но у кого-то наверху сдали нервы, кто-то отдал нелепый приказ об эвакуации, повелел закрыть заводы и магазины… И люди бросились наутек. И люди стали искать виноватых. И люди стали грабить и убивать себе подобных. И ведь это только первый день. Подчеркиваю — день. А за ним придет ночь.
— Но ты же сам сказал, что двадцатого…
— Да, девятнадцатого город будет объявлен на осадном положении, на улицах появятся патрули с правом казнить прямо на месте преступления… — Орлов выдвинул из-под стола стул и сел на него верхом. — Но еще раз обращаю ваше внимание — паника началась без особой причины. Хватило повода. Всего лишь — повода. Согласны?
Комиссар пожал плечами.
— А теперь представьте себе, что немцы обстреливают наши города газовыми снарядами. Иприт, люизит… Не стесняясь, не испытывая ни сострадания, ни особой ненависти. Газовые бомбы падают с самолетов даже на Москву. Как поведут себя люди в таком случае? Ответь, Женя!
Комиссар задумался.
— Все так просто, Женя! Предельно просто. Паника станет всеобъемлющей. Всеобщей! Вы создавали общество содействия химическим войскам, от мала до велика бегали по улицам в противогазах, для лошадей и собак сделали противогазы, но все это пойдет прахом. Рассыплется в пыль. Мы можем стрелять по наступающим немцам газовыми снарядами. При этом они будут бить по нашим городам. Ощущаете разницу? Мы — по солдатам, они — по мирному населению. Мы, кстати, тоже по мирному населению. По своему мирному населению. Думаете, наш тыл удержится в таком состоянии? Все ведь висит на волоске. Чуть больший нажим…
— У тебя есть сведения, что немцы применят химическое оружие? — спросил комиссар.
— Да. Более того, они его уже применили. И в результате вышли к Москве не в ноябре, а в сентябре. Просто потому, что паника в вашем тылу все смела и снесла. Города, которые вы обороняли бы при другом раскладе до конца, теперь сдавались после первого же обстрела.
— Почему я не знаю об этом? — спросил комиссар. — Что значит — немцы вышли к Москве в сентябре? Ведь…
— Он сейчас будет говорить о времени, — тихо сказал Евграф Павлович.
— О развилке во времени, — сказал Севка и понял, что оказался в центре внимания. — Ну, произошло такое событие, которое повлияло на ход истории… И возникла параллельная линия времени…
— Ну-ну, — подбодрил его Орлов.
— И он, похоже, имеет в виду, что наше время, наша линия, может… — Севка задумался на секунду, подбирая нужное слово. — Исчезнуть. Погибнуть.
— Что значит — наше время может погибнуть? — спросил Евграф Павлович.
— Паф! — Орлов изобразил руками взрыв. — Исчезнуть. Испариться. И те из вас, кто уцелеет в новом течении времени, даже не вспомнят, что было иначе. Не было иначе, и все тут. Понимаете?
— Нет.
— Что вам непонятно?
— То, что может произойти вот это «паф!», я могу себе представить. — Комиссар потер ладонью щеку. — Но я совершенно не могу себе представить, почему ты нам все это рассказываешь? Сейчас — пятнадцатое октября. Немцев нет на окраинах Москвы. Они не применяют газ. Значит, ничего не произошло. Не состоялось это событие, способное повлиять… Не так?
— Так. И не так одновременно. Время… Сева немного все упростил. Да, происходит событие и возникает развилка. Да, появляется другая линия времени, но она не замещает обычную, она существует одновременно с ней. Но не навсегда. Есть точка, с которой еще можно вернуться и исправить. Отменить то самое событие. Только после того, как она пройдена, и остается единственный вариант событий. Только после того. Третьего августа этого года некий командир батареи реактивных минометов получил возможность нанести по немцам удар газовыми снарядами, снаряженными люизитом. Четыре установки одним залпом создают зону смертельного заражения площадью в двенадцать гектаров. Он выстрелит трижды. А за сутки перед этим его подчиненный организует — организовал — пробку на железнодорожной магистрали. На станции перед поврежденным мостом скопилось несколько сотен составов — десятки тысяч людей. Потери немцев составили — составят — около трех тысяч убитых, до пятнадцати тысяч раненых. Из них почти половина станут инвалидами. Если до этого события Гитлер не хотел применять газ, как помня о том, что сам был отравлен в ту войну, так и опасаясь ответного удара со стороны Англии, то после залпа реактивных минометов у него просто не останется выбора. И дело даже не в том, что под удар попадет дивизия СС. Сами генералы заставят его применить химическое оружие. Народ Германии потребует этого.
— У нас тоже есть газы, — сказал Никита.
— Конечно, — согласился Орлов. — Только у нас их значительно меньше. И нам придется применять их на своей территории, по своим городам и селам. И то, что Англия приступит к бомбардировке немецких городов, — еще не факт. Америка, которая пока носится со своим нейтралитетом, как дурень с писаной торбой, может и прекратить помощь кровавому сталинскому режиму, развязавшему химическую войну. У них общественность, знаете ли, имеет некоторый вес.
Орлов замолчал, разглядывая свои ладони.
— И что? — спросил комиссар, когда пауза стала нестерпимой. — Что я могу сделать?
Орлов вздохнул и ответил.
Ответ занял почти час, и Севка к концу выступления стал подозревать, что если уж он, более-менее подготовленный книгами к сложным темпоральным построениям, стал терять общее направление рассказа, то остальные наверняка уже запутались.
Выходило так, что время пронизано ходами. Орлов называл эти ходы воронками, имея в виду в первую очередь, что вниз, в прошлое, проход был куда уже, чем вверх, в будущее. И вели эти самые воронки не в любое место и время. Собственно, и существовали они не постоянно, открываясь и исчезая совершенно произвольно и существуя лишь ограниченное время.
Чаще всего они концентрировались вокруг потенциально переломных моментов, когда малейшее воздействие могло изменить ход истории. И, в принципе, через них можно было пробраться в нужное время или в нужное место… Или туда, или туда. Пропускная способность воронки вниз была ограничена. Ограничена массой предмета или человека. Это могло быть сто килограммов, или пятьсот, или даже тысяча — предсказать было трудно. И самое подлое во всем этом, как понял Севка из речи Орлова, было то, что чем ближе к нужному месту и времени открывалась воронка, тем меньше она была. Севку, например, пропихнули, что называется, впритирку, голым и в одиночку. Чтобы вовремя оказаться возле него, Орлову пришлось проникнуть в прошлое через другую воронку, в пятидесяти километрах от той дороги и за сутки до появления Севки. И все для того, чтобы потом он совершил марш-бросок по немецким тылам и вовремя оказался возле моста.
Почти вовремя. Вообще-то, подразумевалось, что Орлов уже будет рядом, когда Севка очнется. Орлов должен был его привести в чувство, замучить наивными вопросами «откуда» и «кто такой». Но старший лейтенант Красной армии чуть припозднился, прыткий попаданец успел обзавестись формой и оружием самостоятельно, поэтому пришлось некоторое время валять дурака, набирая компромат, чтобы потом вдруг разоблачить Севку и подтолкнуть его к действиям в нужном направлении.
Маршрут и график движения приходилось высчитывать с точностью до секунды, расписывать все возможные проблемы и намечать варианты, если основной маршрут по какой-то причине будет сорван. Вот как Севкина стертая нога чуть не погубила всю группу. И чуть не сорвала встречу с комиссаром.
— И чуть не лишила тебя возможности спасти мне жизнь, — без выражения, как о чем-то малозначимом, напомнил комиссар.
— Тебе? — переспросил Орлов. — Тебе — нет. Ты не рисковал совершенно. Твоему лейтенанту, вот этому… Никите, кажется? Вот ему — да, спасли.
— В смысле?
— Ну… Там, возле моста, у немцев все равно ничего бы не получилось. Липовый капитан выхватывал пистолет, твой Никита пускал ему пулю в висок, немцы в грузовике попадали под огонь броневика… Да, среди красноармейцев, вышедших из окружения, получались потери, но никак не меньше, чем получились в нашем варианте, когда бронеавтомобиль уехал, лишив оборону еще одной пушки. На десятой минуте боя разрывом накрыло «сорокапятку» у моста, потом не сработала взрывная машинка, и пришлось подрывать танк на мосту связкой гранат, прежде чем машинку починили… В первоначальном варианте проблема была решена пушкой с броневика, ты принял участие в отражении, у тебя не было дополнительного стимула уезжать оттуда, например, чтобы спасти раненого комдива — он, кстати, умер в госпитале, так и не придя в сознание, — и замечательного Всеволода Залесского вкупе с моей запиской и картой… И не нужно так на меня смотреть, Женя, я все равно никогда не поверю в то, что тебя может волновать жизнь десятка-двух солдатиков. Вот смерть Никиты ты бы переживал чуть болезненнее. Там ведь как получалось, в старом варианте… Вы наскочили на немецкие танки на дороге, твоя машина успела свернуть в лес, а вот броневик влетел колесом в канаву, застрял и героически прикрывал твой отход целых пятнадцать минут. Потом снаряд с чешского «тридцать восьмого» разворотил броневику борт под самой башней, а Никите, единственному выжившему из экипажа и пассажиров, пулеметной очередью вначале раздробило обе ноги, а потом — в клочья разнесло голову.
— Но ты бы, Женя, остался жив, — Орлов подмигнул комиссару.
Севка посмотрел на Никиту, тот стоял, опершись спиной о стену и глядя в пол неподвижным, немигающим взглядом. И кажется, он был бледнее обычного.
— Так что, — мило улыбнулся Орлов, — жизнь я спас только ему.
Дальше Орлов объяснил, что есть возможность проникнуть в глубь прошлого, используя пересадку. Промежуточную остановку. Воспользовавшись воронкой, ведущей, скажем, в октябрь сорок первого, можно было найти место следующей воронки, ведущей из октября в август. Поскольку расстояние было небольшим, то и пропускная способность воронки могла быть значительно больше. Почти неограниченная.
Все, в общем, просто, за небольшим исключением. Вход в воронку открывался восемнадцатого октября сорок первого года в Москве, позволял переместить груз почти любого веса. Только отправить этот груз можно было со двора одного из арбатских домов. Максимум же, что удавалось перебросить сюда с основной базы Орлова, — это сам Орлов, Севка, который был незаменим на начальном этапе, и еще один человек, который сейчас пытается добыть снаряжение для операции. На случай, если с комиссаром не срастется.
— Хотя, — честно признался Орлов, — запасной вариант совсем не вариант.
Втроем идти к батарее, имея пару гранат и винтовку, да еще всего пятнадцать минут от момента выхода из воронки до залпа, значило не успеть. Или успеть, но не смочь.
И так и так получалось, что без помощи своего бывшего приятеля и бывшего же врага ничего у Орлова не получалось. Собственно, и с его помощью могло ничего не выйти. Воронка открывалась в пятидесяти метрах от установок, но открывалась прямо в болото, так что от мысли вывести туда танк или броневик приходилось сразу отказаться.
— Даже если бы я помог тебе заполучить танк или броневик, — сказал комиссар.
— Даже если бы… — согласился Орлов. — Но что-то все равно нужно делать.
— Начерти схему, — сказал Евграф Павлович.
— Зачем чертить? Обижаете… — Орлов достал из кармана гимнастерки лист бумаги и положил, развернув, на стол перед стариком. — Вот. Болото, лес. Островок на болоте. Гать, которую капитан приказал построить к острову. Четыре установки и транспорт. И двенадцать вооруженных человек. Кроме этого, запустить снаряды можно одним поворотом ручки. И, поверьте мне, хватит одного снаряда. Получается, что есть три дня на то, чтобы убедить тебя, и на то, чтобы ты подготовил людей и оружие… И чтобы разработать план.
— А почему я должен тебе верить?
Севка вздрогнул.
Он слушал Орлова и в уме уже начал прикидывать варианты, как именно можно остановить за пятнадцать минут залп «катюш», которые еще даже и не получили своего легендарного названия. Севка принял рассказа Данилы как данность, как исходную точку для начала решения проблемы.
А вот комиссар был не так доверчив.
— Ты все очень ладно описал, — сказал Евгений Афанасьевич. — Все очень живо и образно. Только… Почему я должен тебе верить? На основании чего? Да, ты, похоже, имеешь информацию о событиях, которые пока не произошли. Да, есть один человек, который, похоже, действительно попал к нам из будущего. И есть ты, кто, кажется, исчез в двадцать первом году и появился сейчас, постарев всего на пять лет… И как из этого следует, что ты говоришь правду? Я соберу людей, дам им оружие, приведу на Арбат… И что? Меня там просто увидят, сообщат в комендатуру, начнется, не дай бог, перестрелка и хаос — а ты сам сказал, что Москва стоит на его грани, — хаос станет всеобщим…
— То есть я работаю на немцев? — вкрадчивым голосом спросил Орлов, наклоняясь, чтобы заглянуть в лицо комиссара. — Ты можешь предположить, что я смогу сотрудничать с какими бы то ни было немцами в ближайшем тысячелетии? Ты же меня знаешь… Ты меня хорошо знаешь. Или это только для вас с Евграфом Павловичем Родина не пустой звук и вы готовы убивать за нее, не обращая внимания на цвет флага над Кремлем? Меня не устроили большевики, но ведь и с господами европейцами я не стал сотрудничать…
— Да, ты бандитствовал только от своего имени, без политических лозунгов, я помню… Только вот продотрядовцев в восемнадцатом ты резал, а не белых карателей…
— И карателей… — начал Орлов, но махнул рукой, замолчал и отошел к окну.
— Я знаю, что ты не станешь сотрудничать с иноземцами, — сказал комиссар. — Правда, знаю, Данила. Но я не могу даже представить, ради чего ты затеял все это… И отойди от окна, не раздражай моего снайпера, он тоже не железный.
Орлов отошел от окна и сел на диван. Потер лицо руками.
— Ну, как мне тебя убедить… Ведь я даже не буду иметь возможности сказать тебе «а я ведь предупреждал» — ты просто ничего не будешь помнить. Время — очень инерционная штука, его просто так не сдвинешь ни в ту, ни в другую сторону. Вам Всеволод про бабочку рассказывал?
— Да, — сказал Севка.
— Так чушь он повторял. — Орлов расстегнул ворот гимнастерки, словно тот его душил. — Красивую, впечатляющую чушь. Вот, скажем, выживший Никита… Казалось бы, уже он один должен был изменить всю историю… Только не изменил пока. Кто он такой, этот Никита? Мелочь. Носитель крохотного кусочка мирового генофонда… Сын врага народа, которого ты нашел в детском доме и из которого воспитал волчонка, выполняющего только твои приказы…
— Никита, выйди, — негромко, но тоном, не терпящим возражения, приказал комиссар.
— Он что, этого не знал? — удивился Орлов, когда Никита вышел из комнаты.
— Он это знает, — сказал комиссар. — Я не хочу, чтобы он выстрелил в твою мерзкую усмешку…
— Тогда и второго выведи, Константина. Он сын полковника белой армии. Папаша был расстрелян чрезвычайкой за… да ни за что, собственно. Жил себе бывший полковник, керосином торговал по поводу новой экономической политики, а его взяли да расстреляли. Ты иди, Костя, иди, готовься защищать власть рабочих и крестьян…
— Иди, Костя, последи за Никитой на всякий случай… — комиссар гладил ладонью по столу, словно это не лейтенантов нужно было успокоить, а его, круглый обеденный стол.
— А меня ты не выпрешь, Данила, — предупредил Севка. — Я уже себя и мелочью ощущал, и пешкой, и разрушителем Вселенной… даже не пробуй.
— Отчего же? Можно бы и к тебе подобрать ключик, только зачем? Ты можешь сидеть и слушать, как взрослые люди разговаривают о взрослых проблемах и как некоторые из них пытаются превратить серьезный разговор в треп типа пьяного «А ты меня уважаешь?». Поймите, и ты, Женя, и вы, Евграф Павлович! Если бы не обстоятельства, я бы никогда не пришел к вам. Никогда. Если бы мне было нужно просто уничтожить вас или ваших новых хозяев… — Орлов сделал паузу, давая возможность оппонентам возразить, но они промолчали. — Я бы справился и без вас. И раз я вас прошу, значит, это нужно. Это важно. Поймите…
Вот теперь голос его звучал по-настоящему. В нем не было надрыва, но врать таким тоном нельзя. Немыслимо. Вот сейчас, сию минуту Севка поверил Орлову окончательно. Он даже понял, что готов был пойти с Орловым, если комиссар не согласится.
— Красиво говорит… — одобрил старик. — Душевно. Четко и правильно расставлены интонации, логические ударения… Проблема только в том, что я тебя знаю с детства, Данила. И это я учил тебя правильно говорить и слушать. И это я объяснил тебе, что переход от злости и ерничанья к печали и лирике всегда воспринимается слушателями благосклонно.
Севка посмотрел на старика почти с ненавистью. Ведь нельзя быть таким циником, если даже Севка, у которого есть повод ненавидеть Орлова, поверил и прочувствовал, то…
— А мальчишка поверил, — деловито произнес Орлов и почесал ногтем висок. — Вон, глаза горят праведным гневом в ваш адрес. Что скажешь, Сева, если бы сейчас началась стрельба, ты бы в кого пальнул? Руку на отсечение даю — в Женечку да в дедушку шандарахнул бы…
Севка скрипнул зубами.
— Ладно, Сева, учись, пока жив. — Орлов потянулся. — Вы не поверите, где мне пришлось ночевать за последние месяцы… Четырежды уходил от патрулей, один раз даже пришлось стрелять… На поражение, между прочим. Один раненый и один убитый… Совсем ребенок. Другой бы сообразил, что лучше отцепиться, заняться подстреленным в ногу приятелем, а он — нет, побежал и даже почти нагнал… Ну да бог с ним, не он первый, не он последний. Что вы от меня хотите? Я ведь правильно понял — вы с самого августа придумывали, чего можно у меня попросить, раз уж у меня есть такие возможности. С Всеволодом — понятно. Я его отправлю домой, в неуютный две тысячи одиннадцатый. Простой мальчик, и желания у него простые. Что нужно вам, дорогие мои враги? Вам, Евграф Павлович?
— Ничего, — почти прошептал старик. — Мне уже ничего не нужно…
— Чушь. Бред. Каждому что-то нужно… Не хотите говорить сразу — скажете потом. После операции я вам и сам расскажу, чего бы вам хотелось. А вот серьезный и ответственный Евгений Афанасьевич Карелин уже точно знает, чего хочет от меня. Поэтому и ведет себя так… однозначно, что ли… Правда, Евгений Афанасьевич?
Севка снова ошибся. Он был уверен, что комиссар прямо сейчас пошлет обнаглевшего приятеля детства. Нельзя иначе реагировать на такие слова да еще сказанные таким тоном. В морду дать — да, самое то. «Наверное, — успел подумать Севка, — Орлов себя не совсем контролирует. Старая злость, обида, разочарование, что его классную актерскую игру все равно просчитали…» Подумать Севка успел. И ошибся.
— Я хочу, чтобы ты… — сказал комиссар. — Я хочу знать, что именно случилось с…
— Он погиб, — быстро ответил Орлов.
— Я хочу знать, где его могила… где он лежит… — с трудом выговорил комиссар. — И хочу знать, как это произошло…
— После операции. — Орлов снова потер лицо, будто очень хотел спать и пытался таким образом бороться со сном. — Как только мы все там закончим…
— Хорошо, — кивнул комиссар. — Я согласен.
— И ты не хочешь знать ничего больше? — На лице Орлова даже проступило удивление.
— Зачем? Если у нас не получится — все это не будет иметь смысла. Если получится — ты ведь от меня просто так не отстанешь, тебе здесь и дальше понадобится, как это говорят летчики, аэродром подскока. Ты просто так меня с крючка не снимешь…
— Не сниму, — кивнул Орлов с самым серьезным видом. — Тут ты все правильно понял. Что-то мне подсказывает — сейчас конструктивное продолжение разговора невозможно. Мне нужно успеть в мою берлогу…
Комиссар достал из кармана бумаги и протянул Орлову.
— Это что? — спросил Орлов.
— Это пропуск на имя Данилы Ефимовича Орлова. Там есть пометка из моего ведомства, ты можешь вести с собой кого угодно без предъявления ими документов. Тут же адрес, где ты можешь переночевать, если захочешь, вот еще ключи, — комиссар бросил на стол два ключа на металлическом кольце, — и деньги.
— Денег не нужно, деньги у меня есть. А за пропуск и жилье спасибо. И какая предусмотрительность… — Орлов покачал головой. — Ты учись, Всеволод Александрович! Учись. Теперь таких уже не делают. Да, и я там, на обратной стороне карты, оставил вам более-менее подробную информацию о действующих лицах.
Орлов встал с дивана:
— Так я пойду? Вам нужно все обдумать, не исключено, что-то проверить…
Орлов направился в прихожую.
— Не спеши, — негромко сказал ему вдогонку комиссар. — Мне нужно предупредить…
— Снайпера?
— Снайпера, — кивнул комиссар и сказал громко в сторону двери: — Никита! Дай отбой.
— А Всеволод меня проводит, — небрежно бросил через плечо Орлов. — Правда, Всеволод?
Севка поднялся со стула и посмотрел на комиссара, ожидая, что тот либо подтвердит, либо запретит — хоть как-то отреагирует на выходку Данилы, но Евгений Афанасьевич сидел за столом, и руки его продолжали разглаживать скатерть.
— Я схожу, — сказал Севка, надел ремень, затянул портупею и застегнул кобуру. — Я быстро.
Ему совершенно не хотелось никуда идти с Орловым. Ему противно было даже смотреть на него, не то что разговаривать, но нужно было сделать хоть что-то. Не люстру же разбивать стулом.
— А вот будет смешно, если Женька не станет давать отбой… — сказал Орлов, когда они вышли на лестничную клетку и дверь квартиры за ними захлопнулась. — Или Никита от обиды возьмет и не дозвонится снайперам…
— Снайперу, — автоматически поправил Севка. — Ты говорил об одном снайпере на третьем этаже.
— Ага. И ты тоже говори. Если я засек одного, то это только значит, что их там не меньше одного. Но сколько на самом деле — непонятно. Евгений Афанасьевич работает с двойным, а то и с тройным запасом надежности и прочности. И этого, на третьем этаже, мог специально поставить поближе к окну, чтобы я, значит, понимал, что хожу под богом, и чтобы не дергался. И чтобы, если и у меня есть подстраховка, первая пуля пришлась в этого, подставного… Это вообще, кстати, мог быть и не снайпер. Переодели какого-нибудь беднягу в форму, дали в руки винтовку и сказали маячить возле окна… С Женьки станется, я его знаю… — Орлов заглянул в лестничный проем. — С него станется поставить пару человек этажом ниже. Эй, там есть кто-нибудь? Убийцы, вы там?
Никто Орлову не ответил. Голос его прозвучал гулко и породил даже нечто вроде эха.
— А меня ты взял с собой для подстраховки? — осведомился Севка.
— Да боже упаси! — Орлов замахал руками и сделал обиженное лицо. — Как ты мог такое подумать. Поболтать хотел, просто выяснить, как на тебя подействовало общение с лучшими убийцами Союза…
— Убийцами? — без удивления спросил Севка.
— Конечно. Убийцами и воспитателями убийц. Ты думаешь, свои регалии от царского режима и льготы от красного дедушка получил за героизм на поле боя? Евграф Павлович ставил службу ликвидаторов в полутора десятках стран по всему миру. Лично отправил на тот свет сотни три народу, а уж сколько его ученики поубивали — я даже подсчитать не берусь. Если я один… — Орлов улыбнулся. — Ладно, оставим приятные воспоминания на потом. На после операции. Полагаешь, они успели сделать все нужные звонки?
Севка не ответил — Орлов и сам прекрасно понимает, что знать этого Севка не мог.
— Ладно, пошли. Лифт тут все равно возит только наверх, а кроме того…
— Человек в лифте — одна из самых удобных мишеней, — закончил за Орлова Севка, стараясь сымитировать интонации комиссара. — Если есть возможность обойтись без лифта, то ею нужно воспользоваться…
— За исключением тех случаев, когда засада будет вас ждать именно на ступеньках, — добавил Орлов уже с интонациями Евграфа Павловича в голосе. — Учение старика состоит скорее из исключений, чем из правил. Тот, кто научится вовремя нарушать правила, тот выживет. Остальные… остальные послужат примером. Поучительным примером. Меня и Женьку Евграф Павлович начал готовить с детства. Вначале это была вроде как игра, а потом — бац, и я вдруг получил свой первый приказ на устранение. В тысяча девятьсот восьмом году. Как раз в день рождения… Подарок на шестнадцатилетие. Не находишь, что генерал имел странные взгляды на воспитание?
— И ты убил? — спросил Севка, потрясенно глядя в спину спускающегося по ступенькам Орлова.
— Естественно, — не оборачиваясь, спокойным и даже немного деловым тоном ответил Орлов. — Цель была выбрана верно, подонок убивал молоденьких продажных барышень. Вывозил за город и там, на своей даче, проводил то, что полагал сатанинским ритуалом. Имел связи, влиятельных родственников, деньги… и ум, достаточный для того, чтобы не оставлять после себя следы. Уж я и не знаю, как мерзавца вычислил Евграф Павлович и его тогдашний помощник, но только меня и напарника они вывели на рубеж огня точно.
— Напарника? И кто был напарником?
— А ты угадай! — засмеялся Орлов и пробежал следующий лестничный пролет легко, словно мальчишка. — Он был на год старше меня. Почти брат. Если бы нужно было просто застрелить приличного господина, то я, может, и не справился бы, а так… Ему подставили девушку, дали возможность приступить к работе, а потом вошли мы… И у нас не осталось сомнения не то чтобы в допустимости убийства — у нас не было сомнения в его необходимости. И тошнило нас потом не от того, что мы отняли жизнь у человека, а от того, что мы видели в той комнате… от того, что осталось от той несчастной «мальвины».
— Ее звали Мальвиной?
— Ее звали Ефросиньей, творческим псевдонимом было Жаннет, а проституток тогда именовали «мальвинами». И граф Толстой… красный граф Толстой в своей сказке «Золотой ключик» нарывался на серьезные неприятности, если иметь в виду, что в образе Пьеро он выводил Блока… Получается, что его возлюбленная — проститутка. Я бы за такое морду набил… Неужели вам ничего такого на вашем филфаке не рассказывали, Севочка? Карабас — Мейерхольд… Нет?
— Нет.
— Ну и бог с ними, с персонажами. — Орлов открыл дверь в подъезде и вышел на улицу, подождал, пока выйдет Севка. — Давай прогуляемся… Вот туда, например.
Севка молча пошел рядом.
— Ты не злись, Сева, — тихим, серьезным голосом сказал Орлов. — Мне нужно было что-то делать…
— Я понимаю, — ответил Севка. — Не понимаю, почему именно я. И почему ты не протащил всех в свою эту самую воронку. В ту, через которую ты сам проник. Одного за другим всех своих парней. Их же не меньше трех, если судить по количеству хулиганов, которые просили у меня закурить. Или ты тоже был среди них?
— Конечно, был. У меня нет больше людей. А нанимать всякую шваль опасно. Ты вон в драку неожиданно полез, нос сломал Сашке Чалому… Если бы там были какие-нибудь мальчики по вызову, то простым ушибом головы ты бы не отделался. Вот и пришлось самому. А кроме того, воронка — штука одноразовая. Прошел — все, закрылась. Возможно, в этом месте и времени откроется другая, но только чуть позже. И не наверняка. Поэтому если есть возможность и необходимость — нужно действовать. Тебя протиснули на дорогу, я вывалился в лес, а Чалый — в пригороде Москвы, в марте сорок первого.
— Еще до войны… — сказал Севка.
— Еще. И если ты о возможности предупредить Сталина о нападении, то этот вариант мы даже не рассматривали. Объяснить почему?
— Не нужно. Хотя, конечно, я бы не хотел быть на твоем месте… Решать судьбы миллионов людей… — Севка зябко передернул плечами.
На улице уже было темно. Окна были закрыты светомаскировкой, фонари не горели. Взревела сирена воздушной тревоги.
— Не страшно? — поинтересовался Орлов.
— В смысле, не боюсь ли я умереть от бомбы? Нет, наверное. Во-первых, я не могу понять, с каких это чудес объявили тревогу — погода нелетная. К тому же если ты спокойно идешь рядом, то это значит, что нам ничего не угрожает. Пока…
Орлов засмеялся.
— Что-то не так? — Севка остановился и повернулся к Орлову.
Лица того не было видно — просто темный силуэт на светлом фоне стены.
— Я не могу видеть, что ждет тебя или меня сейчас. Не исключено, что через минуту из-за поворота выскочит машина с потушенными фарами и наше замечательное приключение закончится. Есть только одно место, из которого я могу видеть прошлое и сравнивать возникающие варианты. И это место в будущем. И я — не там. А в тот момент, когда я был там, нас с тобой здесь еще не было. Были два варианта развития событий… Как минеральная вода — с газом или без. И мне пришлось искать вариант. Вычислять, как можно устранить газ из нашей истории. И ничего другого, кроме как использовать тебя и старые связи, в голову не пришло. И теперь придется доигрывать эту партию вслепую…
Сзади послышался звук автомобильного мотора. Орлов отступил в сторону и потащил за собой Севку.
— Вот, кстати, подтверждение моих слов, — сказал Орлов, когда грузовик проехал мимо.
«Только трое, — подумал Севка. — Странно, что их только трое». Три человека, которые могут путешествовать… далось ему это путешествие! Трое, способных перемещаться во времени и влиять на историю. Севке всегда казалось, что за такими глобальными возможностями должны стоять какие-то мощные структуры — институты, тайные организации, нечто величественное, с тысячелетними традициями, опытом работы, сетью агентуры, технической базой… А вместо этого трое, которые сами играют роль гопников, сами отправляются под пули, сами пытаются найти способы и варианты…
— Это ваша первая операция? — спросил Севка тихо-тихо. — Самая первая?
— Первая, — так же тихо ответил Орлов. — И поэтому я решил с тобой переговорить без свидетелей… Мне нужен будет человек, который…
— Четвертый?
— Четвертый. И пятый. И шестой. Я бы все отдал, чтобы привлечь старика и Женьку к работе. Но сейчас я говорю с тобой.
— Давай поговорим после операции, — предложил Севка. — Ты отправишь меня домой, там мы посидим, покалякаем о делах наших скорбных…
Севка ожидал, что Орлов станет спорить, уговаривать, но тот не ответил. Достал папиросу, спички, прикурил.
— Я что-то не так сказал?
— Я могу переправить тебя прямо сейчас. В такое место, в котором тебе не будут угрожать временные парадоксы… — сказал Орлов.
— Ты имеешь в виду, что в случае неудачи я просто исчезну?
— Не исключено.
— Но и ты…
— Не знаю. Я ушел из обычного течения времени до этой развилки. Поэтому, надеюсь, меня изменение не коснется. Чалый… Чалый родился позже. Это, кстати, он тебя выбрал. Его я бы отправил… и отправлю, наверное, если Евгений даст людей и снаряжение.
— Даже так? — Севка посмотрел по сторонам, словно надеясь что-то рассмотреть. — Все так серьезно?
— Я не знаю. — Теперь в голосе Орлова проскользнула беспомощность. — Может, все гораздо серьезнее. Может, все намного проще. Я — не знаю. Лучше, наверное, было бы выждать, поискать новую возможность. Вдруг до того момента, когда возможность остановить залп исчезнет, появится вариант… откроется воронка возле этого чертова капитана Сличенко до того, как он связал в кучу свои установки и склад, на котором хранятся снаряды «МХ-13»… И достаточно будет просто всадить ему пулю в сердце в тридцать восьмом или прирезать где-то под Минском, когда он выходил из окружения… Не исключено, что уже сейчас такая воронка открылась. Но не исключено также, что вначале произойдет изменение, а потом уж… И я не знаю, как потом все это будет выглядеть. Не знаю…
— Почему? Пусть тут все накроется, ты выждешь немного, появится воронка, о которой ты говорил только что, ты отправишься туда и грохнешь этого капитана… И мир, течение истории возродится, как феникс из пепла.
— Или не возродится, — сказал Орлов. — Я не знаю, как все будет происходить на самом деле. И спросить мне не у кого…
— У того спроси, кто тебя забрал… В двадцать первом, если правильно понял?
— В двадцать первом. Я как последний дурак позволил Женьке Карелину загнать меня в рощу. Патроны заканчивались, а люди у него — нет. И мне стало так тоскливо… Как мне стало тоскливо! И тут — внезапное предложение. Совсем неожиданное. Только что я сидел в одиночестве под березой и грустно смотрел в дуло своего «маузера», пытаясь разглядеть последнюю пулю, как вдруг кто-то хлопнул меня по плечу, увернулся от этой моей последней пули и предложил мне жизнь. Нужно было только сказать «да» и сделать всего один шаг. Ты бы хоть на мгновение засомневался?
— Нет, наверное…
— Вот и я вскочил с криком «да-да-да-да» и шагнул вперед. Так все и началось. Ладно. — Орлов бросил окурок на мостовую, красный огонек прочертил дугу в темноту и разлетелся от удара о булыжник мелкими искрами. — Тебе пора.
— Но…
— Тебе пора, Сева. Тебя ждут. Если ты решил уйти прямо сейчас — пошли. Если тебе нужно подумать — до восемнадцатого еще море времени. Идешь сейчас?
Севка задумался.
Ему предложили гарантию. Ему предложили возможность существовать, даже если его мир рухнет. Изменится. Перестанет быть его миром. Он, Всеволод Александрович Залесский, останется жив.
Ведь его почти ничего не связывает с тем миром, если вдуматься. Друзей у него почти нет. Родственников — во всяком случае, тех, о которых он знает, — нет. Нет смысла, нет перспектив, нет надежды… И глупо было бы рисковать собой ради сохранения того мира. Настолько глупо, что каждый разумный человек не стал бы ни на секунду задумываться. Конечно, да, соглашаться. И немедленно. Потому что этот мир, эта октябрьская Москва, залитая страхом и темнотой, — тоже не его мир. Все вокруг ничуть не похоже на то, как он представлял по книгам и фильмам. Люди… Люди тоже не такие. Раньше Севка честно полагал, что люди, победившие в войне, — другие. Лучше, чем он, сильнее, чище. Они стояли насмерть, были готовы идти на жертвы, ни на секунду не сомневались в том, что победят… А оказалось, что это не так. Не так!
Там, возле дороги, когда пленные отказались от внезапно вернувшейся свободы, Севка впервые почувствовал себя обманутым, и чем дальше, тем больше он понимал, с ужасом чувствовал, что эти люди не могут выиграть такую войну. Просто не захотят. Не смогут собраться и выстоять. Он смотрел в глаза тех, кого люди комиссара отправляли в тыл к немцам, и не видел в них ничего, кроме тоски и страха. Не мог увидеть ничего, кроме бессилия перед неотвратимостью гибели. И никто даже не пытался скрыть этого — ни курсанты, ни инструкторы.
Да если бы любому из них предложили возможность уйти. Не сдаться в плен, нет, а просто уйти, исчезнуть, сохранить жизнь — каждый из них согласился бы, как сам Орлов в той роще в двадцать первом году.
— Мне нужно подумать, — сказал Севка неожиданно для себя. — До завтра как минимум.
— Ну, до завтра — так до завтра, — не стал настаивать Орлов. — Время пока ждет. Отсюда идет много воронок наверх. Как только скажешь…
— Я подумаю, — сказал Севка.
И Орлов ушел.
Только что стоял рядом, Севка слышал его дыхание, видел темный силуэт, — и вдруг исчез. Только легкие шаги, будто шел Орлов не в сапогах, а в спортивной бесшумной обуви.
Севке захотелось крикнуть вдогонку, попросить подождать. Севке захотелось просто закричать, выплеснуть свой ужас, накопившийся за все это время в прошлом. Но он сдержался.
«Ладно, — сказал себе Севка. — У меня есть время. Скажу завтра». Это будет даже интересно — смотреть на комиссара и старика, слушать их и понимать, что все это его уже не касается напрямую. А потом уйти. И попасть в загадочное место, из которого он сможет видеть прошлое и даже совершать в него прогулки. «Стать властелином времени», — сказал Севка с иронией.
Нужно идти домой.
Севка даже сделал несколько шагов, прежде чем сообразил, что домом назвал квартиру Евграфа Павловича. «Какой, к чертям собачьим, дом», — возмутился Севка. Попытался возмутиться.
Он должен их всех ненавидеть. Они его мучили. Они его пытали. Но когда Костя принес в комнату револьвер… Костя отдал оружие ему, как своему, как человеку, которому можно доверять. Так ведь? А ему можно доверять? Если он сам себе не доверяет, если он не может понять, отчего не рванул, поджав хвост, к спасительной воронке «наверх»?
И вот, когда ты абсолютно убедишься, что другого выхода нет, что предложенный вариант — единственно верный, а логика безупречна, вот в этот самый момент ты должен понять, что тебя обманывают. Что тебя собираются использовать или даже убить. Первое, что ты должен сделать, — отложить принятие решения. Это говорил комиссар на занятиях. Не на тех, что проводились для ребят и девчонок перед заброской в тыл. Это говорилось Севке один на один.
И сейчас Севка поступил так, как его учил Евгений Афанасьевич. Поступил, не задумываясь и не осознавая, зачем именно.
А потом, сказал комиссар, ты должен еще раз проанализировать весь ход рассуждений оппонента и — самое главное — понять, зачем тебе это предложено.
Слева, из переулка, послышался женский крик. Севка остановился и прислушался. Женщина продолжала кричать, но Севка расслышал и мужской голос, который что-то негромко говорил.
— Люди! — крикнула женщина. — Ну помогите же, кто-нибудь!
— Что случилось? — громко спросил Севка, почти крикнул.
— Помогите! Бандиты! — крикнула женщина.
— Петров! — скомандовал Севка в темноту. — Берите троих и перекройте улицу. Двое — на ту сторону! Бегом!
Севка вытащил из кобуры револьвер и, касаясь пальцами левой руки стены дома, побежал в переулок.
Женщина плакала. А в конце переулка были слышны торопливые шаги.
— Что случилось? — спросил Севка.
Он мог различить только какое-то шевеление возле стены.
— Он… — сказала женщина и заскулила. — Он меня схватил, деньги хотел… Я закричала…
— Спокойно, — сказал Севка. — Спокойно.
Женщина, судя по голосу, была нестарой. Севка плохо различал возраст на слух, но этой было максимум тридцать.
— Он вас не ударил? — спросил Севка.
— Меня… Меня — нет, — простонала женщина. — А вот его…
Сзади, от улицы, послышались шаги. Севка оглянулся — несколько человек бежали в его сторону, луч фонаря метался по стенам, по булыжникам мостовой, уперся в лицо Севки.
— Кто такой! — выкрикнул голос из-за фонаря. — Руки!
— Лейтенант Залесский, — сказал Севка, заслоняясь левой рукой рукой от света фонаря, а правой пряча револьвер в кобуру. — Тут на женщину напали…
— Документы! — Фонарь приблизился, и его свет переместился вниз, на грудь Севки.
Тот продемонстрировал свои пустые руки, медленно полез во внутренний карман и достал документы.
Фонарь не двигался, из-за него вышел высокий человек в длинной пехотной шинели, протянул руку за документами и повернул их так, чтобы свет падал на открытые страницы.
Раздался щелчок, и луч другого фонаря, послабее, скользнул по лицу Севки.
— Хорошо. — Военный вернул Севке документы. — Комендантский патруль, капитан Рогозин. Что здесь произошло?
— Да вот, услышал крик, прибежал, а тут только женщина, бандиты убежали, — пряча документы в карман, объяснил Севка и замолчал.
Луч фонаря опустился ниже, осветил женщину, стоящую на коленях, и тело, лежащее на мостовой. Черная милицейская шинель. Стоптанные сапоги. Рука, откинутая в сторону. Луч осветил лицо.
Севка вздохнул.
— Знакомый? — спросил Рогозин.
— Милиционер. Сегодня утром познакомился…
«Ты-то чего полез… Беги, пока не поздно, из города…» — это пьяный мужик сегодня утром милиционеру крикнул, а тот потом сказал Севке, что прав мужик: «Я останусь — меня повесят… Ладно я, но ведь и семьи милиции будут вешать…» И все-таки не ушел. Остался в городе. И прибежал на крик женщины.
Себя защитить не успел, нож ударил в грудь и там остался. Рукоять — обычная потертая деревяшка. Кубанка отлетела в сторону, на лице — спокойное, чуть удивленное выражение. Крови совсем не видно.
— Я крикнула, — пролепетала женщина, даже не пытаясь встать с колен, — а он… он бросился… И вот…
«А у него остались жена и дети, — подумал Севка. — И сам он остался, хотя говорил с искренней горечью, что умирает город, что нужно бросить все… и не бросил. Как там пишут в газетах? На боевом посту? Что он здесь защищал на ночной улице? Не семью, не свою семью, точно. И не Советскую власть он защищал. Но что-то оставило его в городе, ведь не страх же. Трус не бросился бы на крик, трус просто отошел бы в сторону. Или переждал бы. Бандит не стал бы возиться с визжащей бабой — ткнул бы ножом, забрал с тела кошелек и ушел».
— Я пойду, — сказал Севка патрульному. — Все равно я ничего не успел увидеть. Вообще, я выполняю спецзадание…
— Иди, лейтенант, — разрешил Рогозин. — Чего уж тут… Только смотри, осторожнее. Оружие в карман переложи, что ли. Было уже несколько нападений на красноармейцев и командиров.
— Диверсанты?
— А черт их разберет… Может, диверсанты. Может, бандиты. А может, обыкновенные жители Москвы. Им оружие нужно, для самозащиты. И чего только не сделаешь для безопасности семьи…
«Чего только не сделаешь для безопасности семьи», — беззвучно повторил Севка, глядя на лицо убитого постового.
Чего только не сделаешь.
Он дошел до подъезда дома Евграфа Павловича, вошел, постоял несколько секунд перед лифтом.
— Если есть возможность, — сказал Севка и пошел по лестнице.
У него есть возможность. У него множество возможностей. И он ими обязательно воспользуется. Непременно.
Севка нажал на кнопку звонку, подождал. Дверь открыл Костя.
— Ужин готов, — сказал лейтенант. — Ждали тебя. Раздевайся, мой руки — и в гостиную.
Почти как семья, ухмыльнулся Севка своему отражению в зеркале над умывальником. Не садятся ужинать, ожидают припозднившегося. А ведь я мог и не вернуться. Согласиться на предложение Орлова и упорхнуть в будущее. Или в прошлое, черт его знает, где находится гнездо Орлова и его помощников. Говорил он «наверх», но это тоже ничего не значило.
Отражение улыбнулось в ответ, только улыбка у него получилась кривая и невеселая.
Севка прошел в гостиную — все уже сидели. Посреди стола стояла фарфоровая супница, только был в ней не суп, а вареная картошка. В селедочнице из того же сервиза лежала нарезанная крупными кусками селедка, хлеб тоже был нарезан крупно, ужин, похоже, готовил кто-то из лейтенантов, а старшие товарищи совещались. Или просто приходили в себя, переваривая услышанное.
— Приятного аппетита, — сказал Евграф Павлович, и все приступили к ужину.
Только сейчас Севка сообразил, насколько проголодался, потом вспомнил, что сегодня обеда у них не было.
Никто за столом не проронил ни слова, пока ужин не закончился.
Молча Никита сходил на кухню за чайником и заварником, а Костя молча принес чашки, чайные ложки, сахар в хрустальной сахарнице и баранки в фарфоровой вазе.
Допив свой чай, Севка отодвинул чашку и медленно обвел взглядом всех сидевших за столом.
— Он предложил мне уйти в будущее, — сказал Севка.
Комиссар кивнул, словно подтверждая услышанное, Евграф Павлович еле заметно улыбнулся, Костя хмыкнул, а Никита с хрустом раздавил в руке баранку.
Севка рассказал все. И подробно, насколько смог. Его не перебивали.
Только когда он закончил, комиссар посмотрел на Евграфа Павловича, а тот задумчиво произнес:
— Значит, он не сказал, кто его забрал из той рощи?
— Нет.
— И у него всего два помощника…
— Да.
— И все-таки я не пойму. — Старик сложил пальцы обеих рук, словно собирался обхватить шар. — Я не пойму… Если он из будущего, то почему ничего не принес с собой? Каких-то хитрых средств. Всеволод же рассказывал о разных приспособлениях… Ведь Данила сам сказал, что прошел через эту самую воронку нормально, в одежде и с оружием. Что ему мешало…
— Что ему мешало… — повторил Севка. — Что ему мешало… И ему, и его помощнику, который попал сюда еще весной… Орлов здесь был долго? Ну, до нашего с Никитой возвращения? Сколько — час, полчаса?
— Минут двадцать, — сказал комиссар.
— Двадцать четыре минуты, — сказал Никита.
— Вы его сразу в эту комнату привели?
— Сразу, как только обыскали. — Комиссар смотрел на Севку чуть прищурясь, словно в ожидании чего-то неожиданного.
— И только в эту комнату?
— Да. Он сел на диван, попросил чаю. Евграф Павлович вышел на кухню, а я оставался с ним. Слушал ахинею, которую он нес о славном прошлом. И что это значит?
— Значит, диван… — Севка встал из-за стола, подошел к дивану. — Сидел, пил чай…
На диване не было ничего. Под валиками — ничего.
Севка сел на то место, где сидел Орлов, огляделся. Никуда больше и не дотянешься…
Севка встал и подошел к окну. Орлов ведь открывал фрамугу. Ничего. Крашеное дерево и ничего более…
Может, ничего и не было. Может быть. Но ведь Данила Орлов — ученик генерала. А тот учил, что нельзя верить в случайность и бессмысленность оппонента. И говорил, что нужно использовать любую мелочь. И что всякое действие должно быть направлено на достижение цели… И что там еще говорил сам Данила? Что старик — лучший наставник и воспитатель убийц? И Орлова он тоже воспитывал и готовил. Значит…
Ведь отчего-то Орлов вошел в дом в тот момент, когда в нем не было Севки и Кости. Может, случайно. А может, чтобы было меньше лишних глаз. И увел он Севку, уходя, не для того, чтобы сделать ему предложение, а просто для того, чтобы того не было в доме в этот момент. Они отошли довольно далеко от дома. Комиссар наверняка держит под контролем ту квартиру, которую таким широким жестом предложил своему бывшему приятелю. Пришел туда Орлов?
Хренушки! Можно спорить на что угодно, но Данила туда не явится. Во всяком случае, не сегодня. И свое предложение Севке он мог сделать и завтра. И послезавтра. И ведь совсем не напрягся, когда Севка попросил время на размышление.
Севка закрыл глаза, вспоминая.
Так, Данила сидит, разговаривает. Все его жесты и движения обоснованны, не могут вызвать подозрения у собеседников. Тем более что они его обыскали на предмет оружия и взрывчатки. Ведь обыскали же, точно. Что могло изменить присутствие Севки в момент первой встречи? Не может же он быть более зорким или внимательным, чем Никита.
Более зорким и внимательным не может. А информированным — вполне.
— Он ничего не дарил никому? Типа сувенир из будущего? — спросил Севка.
— Нет, — ответил Евграф Павлович. — Да я бы и не принял… Шутку о данайцах…
— Понятно, понятно… — не слишком вежливо оборвал его Севка.
Еще раз. Данила сидит на диване, допивает чай, ставит чашку на пол… Севка снова сел на диван, ощупал нижний край дивана.
Встал, поманил комиссара и старика за собой, вышел на кухню. Отвернул на всякий случай кран. Вода с шумом ударила в раковину.
— Что? — спросил Евгений Афанасьевич.
— Он прикрепил к ножке дивана микрофон. Маленький такой, с пятак.
— Какой микрофон?
— Ну, вы говорили о приспособлениях из будущего. Вот он его и прикрепил. Я не знаю, насколько далеко можно теперь слушать разговоры из вашей гостиной, но полагаю, что не очень. И Орлов водил меня так далеко, чтобы не возникло у меня подозрения, что он обосновался где-то неподалеку. И увел он меня для того, чтобы дать вам возможность обсудить происходящее. Вы успели сказать что-нибудь важное?
— Но ведь он был с тобой, как он мог услышать… — начал Евграф Павлович и замолчал. — Он наверняка имел что-нибудь для записи разговора. Мы в свое время использовали восковые валики… Сейчас — диктофоны.
— Поговорить мы успели, — сказал комиссар. — Так, ни о чем, просто эмоции выразили в полном объеме. Но ничего особого сказано не было. Я звонил, отдавал указание подобрать информацию о фигурантах дела… И, в принципе, мы пришли к тому, что с Данилой придется работать, так или иначе… Естественно, остерегаясь и подстраховываясь.
— Микрофон оставить или снять? — спросил Севка.
— Снимай. — Ответы комиссара и генерала прозвучали одновременно, оба засмеялись, потом комиссар пояснил: — Очень хочется посмотреть на эту штуку. А для радиоигр с дезинформацией нет времени.
— Хорошо. — Севка вернулся в гостиную, наклонился, снял микрофон с ножки дивана и, поднеся блестящий диск к губам, четко сказал: — Сволочь ты, Орлов. Я бы с тобой никаких дел не имел.
— Но придется, — добавил комиссар.
Подумав, они решили не разбирать металлическую таблетку из будущего. «А вдруг, — сказал комиссар, — удастся заполучить у Орлова и приемник этого устройства. Забавная и наверняка полезная штука».
Микрофон спрятали в жестяную банку из-под чая, еще дореволюционную, банку поставили в чулан и накрыли тряпкой, хотя Севка и сказал, что можно и так.
Потом Севка вместе с Никитой и Костей обшарили квартиру еще раз, от входа до дивана. Орлов мог подбросить микрофон и в коридор.
Около полуночи комиссар позвонил по телефону и выяснил, что Орлов на квартиру не явился.
— Собственно, как и предполагалось, — сказал Евгений Афанасьевич.
Евграф Павлович еще раз заварил чаю, и они, все пятеро, почти до утра сидели за столом, обсуждая рассказ Севки, пытались понять, где Орлов врет, а где говорит правду.
Утром, около семи часов, прибыл посыльный и передал комиссару пакет.
В пакете были исписанные листы и фотографии. Снимки, похоже, рвали из личного дела, на оборотной стороне висели клочья бумаги.
— Вот, ознакомьтесь, — сказал комиссар, быстро просмотрев содержимое пакета. — В принципе, подтверждает его рассказ. Но ничего не гарантирует.
Из документов следовало, что да, действительно, существовал капитан Сличенко, тысяча девятьсот двенадцатого года рождения, из рабочих, который был назначен командиром батареи реактивных минометов и отправлен на Западный фронт. Назначение свое получил в связи с тем, что был знаком с прототипами нового оружия, принимал участие в испытаниях этих прототипов на Павлоградском полигоне еще в тридцать восьмом году. Был женат, жена и дети погибли в первый день войны. Вышел из окружения с оружием и личным составом. Проверку прошел без замечаний, аттестован своим командиром блестяще. Вообще, если верить его личному делу — артиллерист, что называется, от бога. Но вместе с батареей пропал без вести в августе сорок первого. Расстрелял скопление немецкой техники возле железнодорожной станции, попал под ответный артиллерийский огонь, установки были уничтожены, возможно, подорваны личным составом. Ни один человек из батареи в расположение частей Красной армии не вышел, проведенное наскоро расследование показало, что никаких боеспособных установок немцы в том районе и в то время не захватывали. Предположили, что, попав в окружение во время немецкого прорыва, Сличенко нанес удар, уничтожил свою технику и вооружение, попытался пробиться через линию фронта и либо погиб, либо был взят в плен. В списках числился как пропавший без вести.
Существовал также и начальник склада боеприпасов военинженер первого ранга Артем Егорович Егоров, член партии, кандидат химических наук, орденоносец. И тоже принимал участие в испытаниях реактивных снарядов на Павлоградском полигоне, где, наверное, мог встречаться со Сличенко, тогда еще лейтенантом. «Кстати, тот за три года сделал неплохую карьеру», — заметил Евграф Павлович.
«Да, — сказал комиссар, — но с другой стороны, это ничего и не значит. В то время было очень много вакансий».
Егоров также пропал без вести. Успел отправить на станции практически все спецбоеприпасы, должен был прибыть с двумя последними машинами, его ждали, но он не появился. Заместитель начальника склада, военинженер второго ранга Мовсесян был вынужден отдать приказ об отправлении эшелона, что было признано специальной комиссией оправданным в тех условиях. Снаряды «МХ-13» для реактивных минометов, снаряженные люизитом, пропали бесследно.
Немцы, судя по всему, их не обнаружили. Комиссия предположила, что спецбоеприпасы были спрятаны в лесу или затоплены в болоте.
— И никого не смутило, — сказал Евграф Павлович, — что сгинувшие установки и пропавшие боеприпасы очень подходили друг к другу.
— А как это должно было прийти кому-то в голову? Вот в том, параллельном времени, — комиссар посмотрел на Севку. — Там, после обстрела люизитом, наверняка обратили внимание на такое совпадение и особо на то, что Сличенко и Егоров были лично знакомы. А тут сколько народу погибло и пропало без вести, что…
Севка сидел на диване и думал.
Что-то копошилось у него в мозгу, царапало, но никак не могло вылезти наружу. Было во всем этом что-то неправильное. Нарочитое.
— Не молчите, Всеволод, — сказал неожиданно комиссар, и Севка вздрогнул. — Вам пришло что-то в голову, я же вижу…
— Ну… Не знаю… Я глянул на документы капитана… В июне попал в окружение. Вышел через две недели с легким ранением и после недолгого лечения назначен командиром батареи. Новой, секретной батареи. Пока осваивал оружие и готовил красноармейцев, прошла еще неделя. То есть наступила почти середина июля. Так ведь?
— Так, — согласился комиссар, бросив взгляд на бумаги. — Попал в распоряжение командования Западного фронта двадцать восьмого июля. И что вам здесь не нравится?
— Откуда он знал, что там находится склад с химическим оружием. И не просто с оружием, а со снарядами к его установкам? — Севка посмотрел на комиссара и перевел взгляд на Евграфа Павловича. — Я так понимаю, что и установки, и снаряды совершенно секретны и никто не станет просто так болтать о них. Я вот совершенно не знал, что у Красной армии вообще было химическое оружие…
— Ты вообще мало что знал, — бросил стоявший в дверях Никита.
— А ты знал? — спросил у него Севка. — О «катюшах» знал?
И, увидев недоумение на лице Никиты, торопливо добавил:
— Слышал о реактивных минометах?
Никита не ответил.
— О химических снарядах к ним я даже спрашивать не буду. — Севка снова повернулся к комиссару: — Получается, что этот Сличенко имел информацию, которой иметь не мог?
— Ему могли сообщить о складе перед самым выездом на фронт. На всякий случай, — сказал комиссар не слишком уверенно. — В конце концов, всегда оставалась возможность того, что химическое оружие придется применять. Ситуация в районе Смоленска была очень и очень напряженной… Вполне могли.
— И что, в бумагах этого не отметили? — удивился Севка.
— Такие вещи в бумагах не отмечают, — невесело улыбнулся Евгений Афанасьевич. — Знали бы вы, сколько устных приказов пришлось выполнять, например мне… И Евграфу Павловичу. Скорее всего, ему сообщили приказ, передали карту того района, указали и место залпа… Тот островок в болоте — его ведь тоже нужно было найти.
— В целом операция разработана забавно, — сказал Евграф Павлович. — С фантазией. Не учли только личность человека, которому эта операция была доверена. На чем-то он сломался. Может, на гибели семьи… Я бы ему такого не доверил. Ни в коем случае. Как бы я ни оценивал умственных способностей нынешнего руководства, но поверить в то, что они на самом деле собирались применять химическое оружие, — не поверю. Скорее, капитан вскрыл пакет, врученный ему на всякий случай. И так сложилось. А нам придется теперь его как-то останавливать… Мне, кстати, пришла в голову интересная мысль. Сколько, говорите, лет этому военинженеру, начальнику склада?
— Сорок четыре.
— Старые царские времена он застал уже в довольно вменяемом возрасте, — задумчиво произнес Евграф Павлович. — В революцию было двадцать лет… а капитан — вполне нормальный продукт советских времен и Красной армии. А что в Красной армии умели внушать лучше всего?
— Это плохая идея, — подумав, сказал комиссар. — Совершенно дурацкая.
— Совершенно, — кивнул Евграф Павлович, довольно потирая руки. — Но ведь нам и нужно только привлечь внимание всего на пару-тройку минут. Ведь так?
— Так, — вздохнул комиссар. — И еще нам нужно решить, кого с собой брать.
— У тебя разве нет сейчас группы? Из тех, одноразовых?
— Двадцатого забрасываем десять человек. Но ведь им придется как-то объяснять, что происходит… Бросок туда, как бы он ни выглядел, еще можно как-то объяснить секретной военной разработкой. А вот оттуда… что они расскажут, когда вернутся?
— Если вернутся, — неприятно жестким тоном произнес Евграф Павлович. — Если… И ты это прекрасно понимаешь, Евгений.
Севка вначале не сообразил, что он имел в виду, потом посмотрел на выражение лица старика и на выражение лица комиссара, обернулся к Никите, глянул на Костю и понял.
Даже «если» здесь было неуместным.

Глава 8

Очень странно было смотреть на людей и понимать, что они уже мертвы. Нет, Севка уже давно знал, что окружающие его сейчас к моменту его рождения или умрут, или станут глубокими стариками. С этим он уже свыкся. А вот то, что десяток молодых ребят, его ровесников, которые сосредоточенно слушали инструктаж, на самом деле уже и не живут вовсе, а так, доживают, — напрягало. И что в любом случае, даже если операция пройдет успешно, эти парни останутся в болоте или в лесу, зарытые в землю или брошенные просто так, под открытым небом, — тоже напрягало.
Наверное, их хоронить не будут. Это ж придется потратить столько времени, чтобы вырыть ямы, а потом забросать тела землей. Вряд ли Евгений Афанасьевич станет марать руки лопатой. И генерал не станет утруждать себя. Остаются для благого дела Никита, Костя и Севка, но им могут просто не разрешить.
Если не соврал Орлов, то им всем идти к точке выхода, к воронке, ведущей обратно в октябрь сорок первого, почти сорок километров. По немецким тылам. Так что времени на сантименты не будет.
— Вам все понятно, товарищ Залесский? — строгим тоном спросил комиссар.
— Да-да, Евгений Афанасьевич, — кивнул Севка. — Вы сказали, что после операции мы все двигаемся к базе отряда особого назначения в пяти километрах севернее. Оттуда нас перебросят на основную базу.
— Вот именно. — Комиссар взял указку и подошел к карте, приколотой кнопками прямо к стене. — Место базирования отряда прошу запомнить, но нигде не отмечать.
Парни внимательно посмотрели на карту.
«Пять километров, — повторил про себя Севка. — Что это значит? Это значит, что личному составу группы правду не говорят и что ребят не возьмут с собой к воронке. Их оставят прямо на том островке, возле взорванных „катюш“. Хотя, конечно, можно было разрешить им довести основных участников мероприятия до воронки, а уж там и порешить».
Севка прислушался к своим эмоциям и с легким удивлением понял, что ничего, кроме раздражения, не испытывает. Зачем комиссар и все остальные играют перед ребятами спектакль? Зачем все эти рассказы о путях отхода и графике радиосвязи? Нет, понятно, что иначе группа смертников почувствует неладное, будет оглядываться, задумываться, прежде чем выполнить приказ.
Как там говорил Евграф Павлович? Человеку нужно максимально облегчить дорогу к смерти. Хочешь ли ты его убить или только отправляешь на верную смерть — неважно, в любом случае ты должен обеспечить максимально удобный путь. Удобный и привычный. Нужно избежать желания как-то скрасить будущим покойникам последние часы жизни, не начинать лирических бесед, не устраивать обильных угощений и не организовывать интимных встреч с красавицами.
Будущего покойника нельзя вырывать из привычного течения жизни, только в этом случае он пойдет и умрет просто, без надрыва и страданий. Это если вы не собираетесь предупреждать покойника о будущей смерти. Если же вы хотите, чтобы он шел на смерть сознательно, тогда — да, тогда окружите его ореолом будущей славы или, наоборот — прижмите, чтобы смерть показалась ему самым простым и легким выходом…
Ребятам никто ничего говорить не собирался. Для полноты впечатления им даже представили Севку как опытного командира диверсионно-разведывательного отряда. Пришлось пожать каждому руку и сказать, что все будет нормально, что они сработаются и что у них еще множество операций впереди.
Комиссар был от речи Севки не в восторге. «Ну и пусть, — подумал Севка. — И черт с ним. Жить ребятам осталось всего ничего, не успеют ни понять, ни обидеться. Если что».
Через два часа они начинают. Это ребятам из группы интересно разглядывать квартиру, в которой происходил последний инструктаж, а Севка провел здесь уже почти сутки, успел и книги на полках бегло просмотреть и даже ужин готовил на громадной кухне.
Квартира была большой. И пустой. В двадцать первом веке такая должна стоить совершенно безумных денег. Но сейчас не стоила и копейки.
Хозяева — Севка так и не выяснил, кто жил в этой квартире на втором этаже в районе Старого Арбата, — уехали поспешно. На полу валялись какие-то бумаги, обрывки газет, осколки нескольких тарелок и хрустальная крошка от чего-то большого. Видимо, упаковывали посуду и уронили. Может, вазу.
— А ведь никто и не поверил бы еще полгода назад, — заявил Орлов, пройдясь по комнатам, — что в Москве может быть столько пустых квартир. Да еще таких…
— Это место тебя устраивает? — спросил комиссар.
— Вполне. Воронка откроется во-он там. — Орлов подошел к окну, отдернул гардину и поднял край прибитого к раме одеяла. — Возле клена.
— И как это происходит?
— Увидишь, — ответил Орлов. — Все увидишь. В принципе, ничего особо зрелищного. И случайно в воронку попасть нельзя. Так что потерпи. Тут остался всего один день.
— Сколько тебе нужно людей? — Комиссар подошел к окну, отодвинул Орлова и посмотрел на то место, где должна была появиться воронка.
— Не знаю… — пожал плечами Орлов. — Давай вместе подумаем. Ты уже наверняка прикинул варианты. Там все просто. Мы выйдем метрах в пятидесяти от острова. Что совсем хорошо — с тылу. То есть мы плюхнемся в болото как раз за спиной установок. Что нам и нужно. За семь минут до залпа Сличенко распределит людей по машинам. Так что нас никто не увидит.
— Ну да, — буркнул комиссар, зябко потирая плечи. — Не увидит. Нам просто нужно будет пройти за пять минут до острова по болоту неизвестной глубины…
— Да нормальное болото, мы с Севой его форсировали без труда… Правда, Всеволод?
— Правда. По пояс. Грязи под ногами немного. Бойцы несли раненого без проблем. А мы там, кстати, не напоремся на самих себя?
— Совсем дурак? — удивился Орлов. — Мы прошли там раньше и гораздо южнее. В полутора километрах.
— Все это прекрасно, только еще раз повторяю вопрос — сколько нужно людей?
— Вы меня просто унижаете, товарищ комиссар! — Орлов ногой выдвинул стул из-под стола и сел. — Вы наверняка уже и кандидатов в покойнички присмотрели! Что ты из себя изображаешь девочку, Женя? Прекрасно все понятно, что оставлять свидетелей нельзя. Что придется всех убивать.
— Ты мог бы забрать их с собой…
— И даже не смеши, Женя. Кого это я стану забирать с собой? Чтобы они потом меня там, на базе, повязали, скрутили и заставили все рассказать? А потом передали тебе всю систему? Прости, Женя, ищи дураков в другом месте.
«Не повелся», — оценил Севка. В принципе, и сам Евгений Афанасьевич не особо верил в перспективу этого плана, но, как сказал генерал, метод Казановы никто еще не отменял. Что нам мешает попробовать? Попробовали — не получилось.
— Что переглядываетесь? — Орлов посмотрел по очереди на комиссара и Севку. — Неужели серьезно думали, что я клюну на эту дешевку? Чья была идея?
— Моя, — сказал Севка. — А что?
— Вот по этой причине Евграф Павлович и не советовал играть в серьезные игры с аматорами. Можно проморгать удар, который специалист не станет применять по причине банальности. Но это уж слишком глупо получилось, Сева. Хотя да, то, что старики прислушались к твоему мнению, — уже хороший знак. Ладно. Вернемся к нашим установкам. Люди будут сидеть в кабинах. Всего там двенадцать человек — два командира и десять бойцов. В принципе, если подойти к машинам и открыть огонь через дверцы, то есть шанс… Хреновый, правда, шанс. Система залпа там простая до смешного — крутануть ручку. Один оборот — одна ракета. И мы знаем, что хватит именно одной ракеты. Значит, стрелять нужно с двух сторон. Получается, на четыре установки — восемь минимум стрелков. Что мы имеем? Мы имеем двух твоих лейтенантов и меня. Трое.
— Четверо, — сказал Севка и чуть не засмеялся.
А скажут, всплыло в голове, скажут, что нас было четверо.
— Хорошо, д’Артаньян, — Орлов поднял правую руку и показал четыре растопыренных пальца. — А нужно — восемь.
— Ты говорил, что у тебя есть помощник… — напомнил комиссар.
— Не считается. Он уже убыл домой, извини. Оба будут ждать меня там. Полагаю, Всеволод уже все вам объяснил. Правда, Сева?
— Правда.
— И это значит, что сам он не собирается прятаться. Оказывается, у нас с Евгением Афанасьевичем получился эдакий мужественный идиотик, готовый рисковать жизнью непонятно ради чего… Опа! — Орлов, который болтал, заложив руки за голову и раскачиваясь на стуле, замер, балансируя на задних ножках, и уставился с совершенно искренним удивлением на Севку.
Даже не на него самого, а на «наган» в его руке.
— Вот что может меня остановить сейчас? — поинтересовался Севка.
Он стоял так, чтобы даже если Орлов рухнет на пол, вместе со стулом, стол ни на секунду не помешал выстрелу. Об этом, судя по выражению лица, подумал и Орлов.
— Говоришь, что может тебе помешать… — начал Орлов, медленно убирая руки от затылка.
— Не-не-не-не-не… — усмехнулся Севка, чуть качнув револьвером. — Сидим как сидим. Это мне точно не помешает.
— А ведь всего два с половиной месяца назад этого мальчика можно было запросто придушить двумя пальцами, — сказал Орлов, сцепив пальцы на затылке. — И мне начинает казаться, что так и нужно было поступить… Эй, Всеволод! А как же человечество?
— Да пусть оно идет в жопу, это человечество! — Севка спрятал револьвер в кобуру. — Давай будем говорить о деле и не выпендриваться. У меня тоже есть нервы и — ты не поверишь — гордость. Я не рвану с тобой наверх… сейчас… потому что так решил. Потому что я еще не понял, как эта страна, эти люди смогут победить в войне. Вот не понял, и все. Хочу посмотреть немного.
— Любопытство сгубило кошку, — тихо сказал Орлов.
Передние ножки стула со стуком опустились на пол.
— Но все равно молодец. «Отлично» за исполнение и задумку. Вот так оно и бывает, последнее слово чаще всего остается за идиотами и сопляками… Что не схватился за оружие? Ладно. К делу так к делу. Кроме меня будет еще один человек. С вас — еще трое.
— Пойдем я и старик, — сказал комиссар.
— Охренели? — с искренним изумлением поинтересовался Орлов. — Это что — вирусный идиотизм? Сева, я тебя не для того сюда привозил, чтобы ты распространял инфекцию. На хрена мне там пенсионер и большой начальник предпенсионного возраста?
— Это не обсуждается. Еще пойдет одна из моих групп. Десять человек. Пойдут по первому разу…
— И последнему, — сказал Орлов. — И последнему… Вам-то это зачем?
— А нам тоже любопытно, — вежливо улыбнувшись, ответил комиссар. — Вирусное любопытство.
— А вы дойдете до обратной воронки? Сорок километров…
— Это не твоя забота.
— Идиоты. Полные идиоты! Вы не понимаете, что нужны мне здесь? Здесь вы мне нужны. И ты хочешь не подохнуть там в болоте, а узнать о том, как погиб твой сын и где похоронен! А мне нужно, чтобы ты мне мог и дальше помогать. Этим безумным капитаном ничего не закончится! Я видел, я знаю! Сколько всего происходит… Может произойти, но не должно!
— Ты все сказал? — холодно осведомился Евгений Афанасьевич, когда вскочивший со стула Орлов сделал паузу, чтобы набрать воздуха. — Это не обсуждается. Абсолютно.
— И хрен с вами! Надеюсь, у тебя хватит ума пустить себе пулю в висок, предварительно отпустив на тот свет старика. К немцам ни тебе, ни ему попадать не стоит.
— Не учи меня умирать, — сказал комиссар. — Давай подготовим план. Ты выслушаешь наши с генералом предложения, примешь их к сведенью. А потом мы вместе попытаемся придумать объяснение для привлеченной группы. Нам ведь нужно, чтобы ребята не остолбенели от неожиданности, а сразу стали делать дело.
— Скажешь, что проводится испытание новой техники. Переброска в тыл к противнику. Следующий рейс — в Берлин, за Гитлером. Уходить отсюда будем перед рассветом, туда попадем приблизительно в то же время. Будет чуть теплее, но небо будет в тучах, так что можете рассказывать им о перемещении в пространстве, не упоминая времени.
— Думаешь, они поверят? — спросил Севка.
Они поверили.
Никто даже не выразил своего удивления по поводу предстоящего фантастического путешествия. Лишь переглянулись с каким-то одинаково радостным выражением на лицах.
— Значит, если у нас получится, то можно будет прямо из Москвы двинуть в Берлин? — спросил долговязый парень, которого комиссар назначил заместителем командира группы. Заместителем Севки.
— Да. И могу вам гарантировать, что вы будете в числе тех, кто пойдет на Берлин, — лишь на секунду замешкавшись, ответил комиссар.
— Здорово, — сказал парень. — И войне — конец?
— Да, если мы все сделаем правильно.
— Все будет нормально, товарищ комиссар, — сказал коренастый крепыш, которого остальные называли Репой. — Выйдем, сделаем.
— Они будут в нашей форме, — напомнил комиссар. — И говорить будут по-русски. И станут требовать, чтобы вы… Ну, чтобы не стреляли.
— Они же предатели, — удивился Репа. — Думать нужно было раньше.
— Правильно, но они тоже хотят жить.
— Цыпленок тоже хочет жить, — пропел самый молодой из группы, рыжий паренек лет восемнадцати. — Извините, вырвалось.
— Ничего, — махнул рукой комиссар. — Давайте еще раз пройдемся по плану. Имеем четыре машины. Грузовики с рамами вместо кузова. На рамах — ракеты. По ним ни в коем случае не стрелять. Вообще, вести огонь только прицельно. Если все получится, как нужно, мы вначале выводим людей из машин и только потом…
Севка еле удержался, чтобы не вздохнуть.
До выхода оставалось чуть меньше трех часов, можно было бы дать парням и отдохнуть. Севке дико хотелось спать, предстоящее его отчего-то ничуть не волновало. Словно перегорело что-то внутри Севки. И это было даже не равнодушие.
Что сломалось в нем? Или, наоборот, возникло. Нечто новое и самому ему пока непонятное.
Он спокойно дослушал инструктаж, тщательно проверил свой «наган», каждый патрон, прежде чем вставить в автоматные диски, он осмотрел еще до приезда группы. Он брал четыре штуки, с завода с каждым «ППШ» присылали всего по два, подогнанные, другие могли не подойти, были там какие-то проблемы в производстве, но Дятел, оружейник у комиссара, клялся и божился, что лично все проверил и подогнал.
За час до выхода приехал Евграф Павлович в сопровождении Никиты и Кости. Генерал был одет в длинную шинель без знаков различия.
Его представлять группе не стали. Евгений Афанасьевич сказал, что профессор идет с ними, и все ребята тут же решили, что этот невысокий сухенький старик с седыми усами и бородкой — изобретатель того самого способа перемещения, которое им всем сейчас предстояло испытать.
За полчаса до выхода пришел Орлов.
— А где твой?.. — начал Севка и осекся, увидев, что в комнату вслед за Орловым входит старший сержант Малышев.
— Здравствуйте, товарищ младший политрук! — Малышев откозырял Севке. — Прибыл для совместного прохождения службы.
Севка встал, подошел к сержанту и пожал руку. Оглянулся и вывел Малышева из комнаты на кухню.
— Ты как сюда попал?
— А когда мост рванули, я хотел вместе со всеми уцелевшими идти, но тут товарищ старший лейтенант появился, меня в сторону отвел и предложил к нему в группу.
Малышев наморщил лоб.
— Особую группу при Разведуправлении Генштаба РККА — вот как она называется. Я подумал… целую минуту думал, а потом согласился. Главное, человек хороший. И бывалый. Как он тех диверсантов узнал? И нас вывел… — Малышев понизил голос. — А кроме того, содержание командирское. Правда, даже от своих прятаться пришлось, но тут ничего не поделаешь. Если честно, до самого конца что-то копошилось… Ну, вроде как и особая группа, только ведь мне о ней ничего толком и не известно. Я все больше по квартирам да дачам пустым ошивался. И кроме старшего лейтенанта только одного человека еще видел, Саньку Чалого. Когда Данила Ефимович мне сказал, что сегодня с вами встречусь да с комиссаром, — прямо от сердца отлегло. Вот честное слово!
— Ну и хорошо, — улыбнулся Севка. — И правильно. Тебе уже объяснил Орлов, какое задание будем выполнять?
— Ага.
— И что ты думаешь по этому поводу?
— Что-что… Наука умеет много гитик, товарищ младший политрук.
— Лейтенант, — поправил Севка. — Лейтенант.
— Значит, ушли из политической части? Оно, наверное, правильно. Я ж помню, как вы тех немцев в деревне… Какая агитация? Командовать вам нужно, товарищ лейтенант. Орденок вы за мост получили?
— За мост.
— И правильно. Мне товарищ Орлов газету показывал с вашей фотографией. А нам, сказал, ордена-медали не положены. Нам светиться нельзя. Нас денежными премиями наградили. И я вам скажу — таких деньжищ я в руках сроду не держал. Мне как Орлов их вручил, так я сразу и засомневался… Мыслишка закралась, что с бандитами связался. Но как вас увидел — сразу и полегчало.
— Залесский! — позвал комиссар. — На инструктаж.
— Опять… — вздохнул Севка и вернулся в комнату.
Там курили, сизые клубы заполняли помещение.
Орлов что-то говорил Евграфу Павловичу, тот отвечал коротко и на Орлова не смотрел. Старик так и не расстегнул свою шинель, а туго набитый вещмешок, с которым пришел, так и не выпустил из рук.
— Встать, — скомандовал комиссар. — Слушай приказ.
Севка посмотрел на стенные часы. Пятнадцать минут до выхода.
Вытер руки о гимнастерку.
Пятнадцать минут.
Севка обвел взглядом лица ребят из группы — волнуются, но волнение почти радостное. Парни поверили в то, что им предстоит славное дело. Может, даже великое. Хотя, в принципе, так оно и было. Им предстояло сделать то, чего до них никто не делал.
Только они об этом не узнают.
Лицо Кости было спокойным. Вот он точно знал, что ему предстоит. И на парней он смотрел спокойно. Вот так же он и стрелять будет — может, даже улыбнется, как тогда, перед магазином. Улыбнется, глядя в глаза тех, кто может убить его. Или тех, кого собирается убить сам.
Никита…
Никита после разговора в квартире Евграфа Павловича здорово изменился. Он совсем замкнулся, с Севкой он и раньше без особой нужды не разговаривал, а сейчас избегал разговоров даже с Костей.
Неприятно узнать, что ты на самом деле должен был умереть. Что ты уже и умер… в другом течении времени. Пули разнесли тебе голову в клочья. И ты сейчас жив только потому, что так решил Орлов.
«Очень не хотелось бы попасть на его место», — подумал Севка. А потом подумал, что ему и на это наплевать. Какая разница, из-за чего ты жив? Жив — и все.
Что бы там Севка ни говорил Орлову, наведя на того оружие, как бы ни хорохорился, но ведь оба прекрасно знали, что другого выхода у Залесского нет. Только уходить вместе с Орловым.
И то, что Севка идет вместе со всеми в болото, где может умереть, всего лишь попытка остаться сильным и благородным… хотя бы в собственных глазах.
— Собраться, — приказал комиссар. — Выходим через семь минут.
Севка надел автомат на шею, проверил крепление дисков на поясном ремне. Гранаты тяжело звякнули в карманах ватника, когда Севка подпрыгнул на месте.
В вещмешке были продукты и патроны.
У Репы на шее висел пулемет Дегтярева.
Вооружил группу комиссар по полной программе. Двое из бойцов имели снайперские «СВТ», остальные — автоматы.
— На выход, — скомандовал комиссар. — Не толпиться…
— Все успеют, — сказал Орлов. — У нас запас на прохождение до пятнадцати минут. Все успеют.
Севка спустился по лестнице, вышел на крыльцо.
Было холодно, моросил дождь.
Подошел к толстому, в обхват толщиной, клену. Воровато оглянулся на окна дома, достал из-за голенища нож и быстро нацарапал на коре: «Севка Залесский». Подумал секунду и добавил «89». Торопливо спрятал нож.
Все собрались возле дерева. Было темно и тихо.
— Все помнят свою задачу, — сказал комиссар.
Смысла в этой фразе не было никакого, но от звука уверенного, спокойного голоса даже у Севки на душе стало чуть легче.
Он был спокоен до самого последнего момента, но возле дерева предстартовый мандраж его таки нагнал. Севка до боли сжал кулаки.
— Зарядить оружие, — сказал комиссар.
Защелкали затворы автоматов. Лязгнул затвор «дегтяря».
— Внимание, — торжественным голосом шпрехшталмейстера произнес Орлов, будто собираясь объявлять парад-алле. — На счет «три» все делают шаг вперед. Неважно, в какую сторону. Шаг вперед на счет «три». Оружие держите повыше. Раз.
Севка вздохнул и помотал головой. «Очень хочется пить, — подумал он. — Забыл напиться перед дорогой… Когда теперь попью…»
— Два.
Как это будет выглядеть? Полет? Падение? А что, если взять и остаться на месте? Не делать этого треклятого шага? Вот получится смешно — все шагнут, плюхнутся в болото, глядь, а одного из основных виновников торжества и нет.
— Три.
Не задумываясь, Севка сделал шаг.

Вода была холодная.
Сапоги сразу заполнились ледяной жижей, но звука или всплеска не было. Севка просто оказался по пояс в болоте. Прямо перед ним, в пятидесяти метрах, как и обещал Орлов, стояли знакомые Севке по военной хронике и фильмам «катюши».
Возле машин ходили люди.
Севка присел, поднимая одновременно автомат. Остальные тоже погрузились в воду. Над болотом стелилась легкая дымка, в принципе, рассмотреть их было не очень просто, но лучше не рисковать, сказал на инструктаже комиссар.
«Вот тебе и первая польза от инструкций», — подумал Севка. А вот и вторая — группа без команды медленно, стараясь не производить шума, двинулась вперед, на ходу разворачиваясь в цепь. Евграф Павлович шел впереди, его с двух сторон страховали Никита и Костя.
Под ногой Севки что-то чавкнуло, негромко, но Севка замер в ужасе.
Пронесло.
Евграф Павлович с лейтенантами двинулся по дуге, чтобы обойти островок. Орлов и Малышев шли к крайней справа машине, комиссар и трое из группы двигались к левой. Севка, рыжий и Репа — ко второй справа, в ней должен был находиться начальник склада. Его Орлов требовал взять живым в любом случае. Только живым. Снаряды придется уничтожать, а он — специалист по химии. Четвертую машину брал долговязый Севкин заместитель с двумя бойцами. Два снайпера подстраховывали, не приближаясь к острову.
Севка не смотрел на часы, не хотелось отводить взгляд от машин.
— Построиться! — прозвучало от островка.
Строиться… строиться… строиться…
«А тут сильное эхо», — подумал Севка. Осторожнее нужно.
Человек возле машин еще что-то говорил, но слов разобрать было нельзя. Закричала какая-то птица, Севка обмер, но птица взлетела над лесом, спросонья, наверное. Да и пора уже — вон, солнце встает.
Наверное, это к лучшему.
Хлопнули дверцы машин. Восемь. Значит, все сидят в кабинах. Значит, можно двигаться быстрее, не боясь немного нашуметь. Правда, и времени осталось мало.
Орлов сказал: через пять минут после того, как дверцы захлопнутся, будет первый залп. Капитану повезло, сказал Орлов, он смог расстрелять все снаряды. А что потом случилось с капитаном и его людьми, Орлов, кстати, не сказал.
Орлов побежал по болоту, разбрасывая брызги и не обращая внимания на шум.
Остальные тоже побежали. Пять минут — это не слишком много. Даже если до машин осталось всего двадцать шагов.
Целых двадцать шагов.
Рыжий, бежавший справа от Севки, взмахнул руками и упал в воду, скрылся с головой и с автоматом.
И черт с ним! Черт с ним!
Евграф Павлович хоть и старик, но успел раньше всех — крайняя правая машина скрыла его и лейтенантов.
— Бегом! — вслух скомандовал Севка. — Бегом!
А еще они могли закрыть дверцы изнутри. Севка вдруг вспомнил, что не знает, закрываются ли дверцы грузовиков «ЗИС-6» на замок. Да и какая разница.
Осталось всего минуты четыре. Не больше. Или даже три.
Под ногами — твердая земля. Относительно твердая. Сапоги почти не вязнут. Зато можно поскользнуться.
Севка мельком глянул на реактивные снаряды. Внутри — газ. Люизит. А они без противогазов. Хотя без защитных костюмов все равно не выжить, если что. А в костюмах по болоту они бы не добежали вовремя.
Стоп.
Севка замер, не доходя до кабины, до ее правой дверцы. Зеркал заднего вида на «ЗИСах» не было. Иначе он здорово бы в них смотрелся. Севка осторожно снял с шеи автомат и положил его в основание пусковой рамы «катюши».
Малышев замер возле левой дверцы правофланговой установки. Там — командир батареи. И он наверняка строго-настрого приказал стрелять только по его команде. По первому выстрелу с его машины. И задача Орлова сейчас этот выстрел не допустить. Любой ценой.
Выстрел из пистолета, кстати, тут не подходил. Услышав его, кто-то в соседней машине мог сгоряча крутануть ручку. Стрелять нельзя.
А если нельзя убить сразу, говорил Евграф Павлович, то нужно удивить. Не пугать — от страха люди могут делать глупости и совершать подвиги. Удивить…

Капитан Сличенко взялся на ручку пульта управления огнем. Три минуты. Боец, сидевший за рулем, затаил дыхание и не сводил взгляда с руки командира. В принципе, можно было стрелять, не дожидаясь самим же установленного времени. Прямо сейчас…
Ручка пульта была прохладной и скользкой.
«Сейчас», — одними губами прошептал Сличенко. Сейчас это произойдет. И они… Они все узнают, что такое война. Что такое — терять близких. Все узнают. Каждый.
Сейчас…
В стекло дверцы постучали. Легонько, костяшками пальцев.
Сличенко вздрогнул и посмотрел направо.
— Привет! — сказал Орлов. — У тебя спички нет? Пока шлялся по проклятым болотам, все промочил к чертовой бабушке. Папироса уцелела, я ее в фуражке нес, а спички — увы и ах! Будь человеком, капитан, угости огоньком…
Сличенко сглотнул. Правой рукой толкнул дверцу, открывая.
— Я быстро, — сказал Орлов. — Прикурю и дальше двинусь. Ты не в курсе — где линия фронта?
Словно во сне, Сличенко полез в нагрудный карман гимнастерки, достал коробок спичек. Протянул Орлову.
— Ты меня извини, капитан, что я на «ты». — Орлов сунул папиросу в рот. — Я уже второй день по болоту гуляю, генерала бы… да что там генерала — маршала бы по имени назвал. А некоторым так даже и морду бы набил. Это сколько уже можно так надо мной издеваться? У меня это третье окружение получается. Вообще-то, четвертое, но там меня не совсем окружили, так что — третье. Первое — под Минском. Ты там не был? Вот где каша была так каша… Живой лежал на мертвом, а мертвый на живом…
Орлов взял, наконец, коробок из пальцев капитана, зажег спичку, прикурил. Вернул коробок. Затянулся, выпустил две струйки дыма из ноздрей, потом кольцо изо рта.
Посмотрел в сторону гати, и лицо его приобрело удивленное выражение.
— Слышь, капитан, — Орлов растерянно глянул на Сличенко, — я один это вижу?
Орлов указал пальцем, капитан посмотрел сквозь щель на броневом листе. Кто-то двигался, кто-то в белом, но кто — рассмотреть было трудно.
— Твою мать… — пробормотал Орлов. — Бред какой-то…
Сличенко поставил ногу на подножку, выглянул из кабины. По гати к острову медленно шел Евграф Павлович.
На нем был белый парадный мундир. Старый, еще царских времен, с аксельбантами и эполетами. Китель был увешан орденами, перетянут орденской лентой, на поясе висела сабля, а на голове старика был кивер. На фоне этого великолепия заляпанные болотной грязью брюки и сапоги были практически незаметны.
— Капитан! — позвал генерал. — Капитан Сличенко? Ко мне! Постройте людей, в конце концов.
Севка бросился к дверце второй машины, вскочил на подножку, вскинул правую руку к козырьку и четко проговорил:
— Товарищ военинженер первого ранга, лейтенант Залесский прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы.
Севка спрыгнул с подножки и, сделав шаг назад, замер.
— Там еще прибыл товарищ комиссар из штаба фронта и генерал. — Севка указал правой рукой на Евграфа Павловича. — Я такого и не видел в жизни.
Егоров был готов к чему угодно. Наверное, даже получив пулю, он бы все равно успел провернуть ручку на пульте. Но в него не стреляли. Его не пытались остановить. Ему просто не дали возможности задуматься.
Слева донесся голос комиссара, кричавшего на кого-то и требовавшего объяснить, кто позволил черт знает кому сидеть в кабине секретной военной техники и прикасаться к пульту управления. Да вы знаете, кричал, надсаживаясь, комиссар, что вам за это положено? Немедленно покинуть машины! Немедленно!
Комиссар стоял перед двумя левофланговыми установками, Севка его не видел, но хорошо представлял, как тот выглядит в форме, со звездами в петлицах, при своих трех орденах Красного Знамени, двух Красной Звезды и медали «Двадцать лет РККА».
Какой боец, застигнутый на горячем и обвиненный в нарушении инструкций, сможет устоять перед таким напором? Никто.
Никто и не устоял.
Бойцы пулей вылетели из машин и замерли по стойке «смирно». Егоров зачарованно смотрел на генерала, ничего не видя вокруг. Даже Сличенко потерял на мгновение дар речи, замер на подножке и не отреагировал, когда старший сержант Малышев распахнул дверцу со стороны водителя и за шиворот выволок бойца наружу.
— Тебе что, особый приказ нужен! — крикнул Малышев, сделал несколько четких шагов вперед, вытянул левую руку и скомандовал: — В одну шеренгу — становись!
Бойцы бросились в строй без оружия.
— Р-равняйсь! Смирно! — выкрикнул, надсаживаясь, как на плацу, Малышев и строевым шагом двинулся навстречу комиссару. — Товарищ дивизионный комиссар, личный состав по вашему приказанию…
Закончить старший сержант не успел — слева, от машины, ударил пулемет. Репа стрелял с ремня, очередь прошила строй слева направо, бойцы ничего не поняли и даже не попытались бежать. Падали один за другим.
Падали-падали-падали…
Потом пулемет замолчал. Над лесом с криком взлетели вороны.
Севка шагнул вперед и ударил Егорова рукоятью револьвера по затылку. Военинженер рухнул как подкошенный. Севка повернулся к командиру батареи. Сделал два шага, чтобы помочь Орлову, но тот просто поднял пистолет и выстрелил капитану Сличенко в спину.
— Все, — сказал старший сержант Малышев.
Никита, вынырнувший из-за машины, прошелся вдоль расстрелянных, дважды выстрелил из револьвера, добивая.
— Вот теперь — все, — удовлетворенно произнес Орлов. — Что там с химиком?
— Живой, — ответил Севка.
— Вот и отлично, — сказал Орлов и посмотрел на часы. — Время «Ч» плюс четыре с половиной минуты. А мы с вами молодцы, ребята.
Орлов снова посмотрел на часы.
— Значит, действуем следующим образом… — Орлов посмотрел на комиссара. — Вы отводите своих людей… Да вон хотя бы к грузовику на гати. И там их… проинструктируйте. У нас есть еще полчаса на все про все… Полчаса.
Севка вернулся к машине, взял свой автомат, спрятал револьвер в кобуру. Он не знал, кто будет избавляться от группы. Наверное, Никита. Или Никита вместе с Костей.
Военинженер первого ранга застонал.
— Артем Егорович! — радостно вскричал Орлов, бросаясь к нему. — Вы уж нас простите…
Орлов подхватил Егорова под руку, помог встать.
— Да вы присядьте пока, Артем Егорович. Вот сюда, на подножку. Присядьте, отдохните. Мы еле сюда успели. В самый, можно сказать, последний момент.
— Что… что происходит? — выдавил Егоров, ощупывая затылок. — Кто вы?
— Мы — из штаба фронта. Получили информацию о немецком агенте, который должен был спровоцировать…
— Немецком агенте… — повторил за Орловым военинженер. — Значит, я мог…
— Ничего страшного, Артем Егорыч. Абсолютно ничего страшного. Сейчас мы все здесь закончим и отправимся на аэродром. Там на самолете — в тыл. Ваш помощник, Мовсесян, весь просто извелся… Душевный человек. Это он сказал, что к вам приходил капитан Сличенко…
Егоров усмехнулся.
— Что-то не так?
— Мовсесян… Ашот Гамлетович не знал, что у меня был Сличенко. Не знал…
— Да… — протянул разочарованно Орлов. — Ошибочка вышла. Ну да ладно. Важно для вас сейчас что? Правильно, важно, чтобы все это… — Орлов обвел руками вокруг себя, — чтобы все это не попало к немцам. Особенно снаряды.
— Значит, — прошептал Егоров, — вы — не немцы?
— Да какие мы немцы!
Севка отошел к краю островка и махнул снайперам, подзывая. Ребята помахали руками и двинулись к острову, держа винтовки над головами.
— Закурить не найдется, товарищ лейтенант? — Сзади к Севке подошел Репа. — Я, вообще-то, не курю, но тут… Иногда балуюсь.
— И я не курю, — не глядя на него, сказал Севка. — Это тебе когда приказали всех завалить?
— На инструктаже… Вы вышли со старшим сержантом, а мне как раз и приказали… А что?
— Ничего, — сказал Севка.
— Они же предатели, — сказал Репа. — Раньше им думать было нужно…
— Раньше, — кивнул Севка. — Или позже…
Он оглянулся назад, на машины. Ребята из группы о чем-то переговаривались возле начала гати. Никита, Костя и комиссар стояли в стороне и вроде бы помогали Евграфу Павловичу переодеваться.
Орлов что-то говорил Егорову. А Сличенко…
Пуля пробила ему легкое и прошла возле самого сердца. Он рухнул на землю и на минуту потерял сознание. А потом пришел в себя.
Весь мир вокруг был заполнен серым дымом — сухим и шершавым. Дым заполнил рот Сличенко и забил грудь. Дышать было больно. Очень больно.
«Вот так, — сказал себе Сличенко. — Глупо получилось. Глупо…» Как он мог поверить этому старлею?..
Нелепо так дал ему спички… вышел из машины, чтобы поглазеть на старика в погонах…
Земля под капитаном вращалась, небо над ним вращалось. Его убили, и он сейчас летит в небо… Нет, он лежит… небо его не принимает, и земля не принимает… крутится, пытается выскользнуть из-под него… а установка совсем рядом… в двух шагах… и никто не видит… они думают, что Сличенко умер… а Сличенко не умер, его небо не приняло… и земля не приняла… это непорядок…
Сличенко попытался ползти, протянул правую руку, схватился за траву и попытался подтянуться. Пучок травы остался у него в горсти.
«Ничего», — прошептал Сличенко. Он сможет. Он все равно сможет… Он ведь смог все это сделать… Поначалу думал, что это невозможно… Сам думал, что это невозможно…
Капитан оперся о землю правой рукой, подтянул колени, крепко сцепив зубы, чтобы не закричать. У него еще и предыдущая рана не зажила. А с одной рукой и простреленным сердцем… да еще с полной грудью колючего дыма ползти тяжело. Очень тяжело.
Сличенко перевалился на бок, замычал от боли, по подбородку струйкой потекла густая темная кровь. Еще немного… Капитан остановился возле колеса машины, прикрыл на секунду глаза и тут же торопливо открыл… Нельзя… Нельзя закрывать глаза… Он жив, пока смотрит, пока видит свою цель…
Он никогда не замечал, какие высокие на машинах подножки… невероятно высокие… а он ведь в юности занимался прыжками в высоту… так там планка была ниже… намного ниже…
Сличенко навалился грудью на подножку, со стоном ухватился рукой за край дверцы.
Еще немного… Совсем немножко… До пульта оставалось всего с полметра. Целых полметра…
И больше не было на свете ничего, кроме ручки на пульте… Сличенко и не помнил, зачем ему нужно повернуть эту ручку… знал, что нужно. И жил ради этого.
Еще немного…
Севка схватил Сличенко за руку, рывком сбросил его с подножки.
Капитан попытался закричать, но вместо этого изо рта потекла пузырящаяся кровь.
Севка крикнул, чтобы принесли бинт, чтобы помогли…
Первым возле него оказался Орлов.
— Отойди, — коротко бросил он, вынимая пистолет.
— Не смей! — выкрикнул Севка.
— Отойди, — повторил Орлов.
Сличенко что-то прошептал.
— Что? — спросил Севка, наклоняясь к нему, одновременно заслоняя его от выстрела. — Что ты сказал?
— Я… я узнал… это ведь он… он… я потому… потому и не выстрелил… знакомое лицо… трудно выстрелить в знакомое…
Орлов ударом ноги отшвырнул Севку в сторону и выстрелил. Тело Сличенко выгнулось и замерло.
Севка вскочил, потянулся за револьвером, потом замер и махнул рукой.
— Какая разница? — пробормотал он. — Какая, к свиньям, разница?
— Это я напорол, — сказал Орлов. — Рука дрогнула… Нужно было сразу в голову стрелять.
Орлов посмотрел на часы.
— Пошли, Сева, на большой совет племени. Нужно решать… — Орлов пошел к комиссару и Евграфу Павловичу.
Севка посмотрел на Сличенко, хотел идти следом, потом опустился на колени и быстро обыскал карман убитого.
— …но прежде нужно оставшиеся снаряды сбросить в болото, — закончил фразу Орлов. — Или после. С этим, полагаю, мы справимся и без помощников.
— Никита, — позвал комиссар, — займись группой.
Никита кивнул и пошел к парням, дымившим папиросами возле грузовика. За ним, поправив на шее автомат, пошел Костя.
— Сержант, помоги лейтенантам, — сказал Орлов Малышеву, и тот тоже пошел к группе.
— У меня плохие новости для всех, — сказал Орлов. — Особенно для вас, Женя и Евграф Павлович…
— Что именно? — спросил комиссар.
— Дело в том, что…
К ним подбежал Малышев.
— Что? — спросил Орлов.
— Сказали, что справятся без меня, — чуть виновато произнес Малышев. — Сказали, чтобы я вернулся к вам.
Орлов посмотрел на группу. Ребята шли по гати к лесу, с ними шел Костя. Никита остался на островке.
— Ты что-то хотел сказать нам, Данила? — Бледные губы Евграфа Павловича растянулись в усмешке.
— Что-то неприятное, — добавил комиссар. — Говори.
Орлов недоверчиво усмехнулся.
— Что-то не так? — приподнял бровь Евгений Афанасьевич.
— Это он, — наконец решился сказать Севка. — Это он…
— Это я, — подтвердил Орлов. — Что именно — я?
— Это он все организовал, — сказал Севка. — Его узнал капитан перед смертью. Узнал. А Орлов его убил, чтобы…
— Понятное дело, — сказал комиссар. — Спланировать, подтолкнуть и отойти в сторону. И хороший план покатится сам по себе.
— Данила всегда был неплохим тактиком. Проблема в том, что мне никогда не удавалось понять, чего именно он добивается, — вздохнул Евграф Павлович. — Нет, то, что все тут произошло не просто так, было понятно с самого начала.
Орлов достал папиросу и закурил. Глянул на часы.
— Еще есть время? — поинтересовался комиссар.
— Да, — сказал Севка и протянул свернутую в несколько раз карту. — Немцы здесь появятся к шести двенадцати. Тут у него все расписано. И остров обозначен, и склад, и все пометочки стоят. В шесть двадцать здесь будут немцы.
— Или даже немного позже, — спокойно сказал Орлов. — Из тех батарейцев, что стреляли по мосту, трое раненными были взяты в плен. Один рассказал, что четыре установки еще в лесу. Их искали даже ночью. Нашли старую стоянку. Потом, к утру, вышли сюда.
Орлов снова посмотрел на часы.
— Сейчас пять часов. У нас до появления немцев остался один час двенадцать минут.
— Ты все спланировал, подобрал исполнителя…
— Я думал, искал. Потом нашел. Если есть возможность видеть прошлое, то появляется возможность его менять. Нужно только быть осторожным.
— Ты нашел Сличенко…
— Нет… Да. Я не его нашел, а такое замечательное совпадение. Грех было не воспользоваться… Нужно было только убедить капитана, дать ему возможность… А дальше…
— И зачем все это?
— Что именно — это?
— Зачем тебе было нужно все собирать здесь? — спросил Севка. — Ты чокнутый?
— Ему было нужно заполучить сюда одного из нас, — сказал комиссар. — Меня или Евграфа Павловича…
— Тебя. Я даже не предполагал, что генерал попрется сюда вместе со всеми. Мне нужен ты, Женя… — Орлов выбросил окурок и прикурил новую папиросу. — Мне нужны люди, способные спланировать и провести операцию любой сложности. В любом времени…
— То есть ты чуть не спровоцировал химическую войну только для того, чтобы поставить нас в безвыходное положение?
— И волок меня, рисковал сам только для того, чтобы заполучить комиссара?
— И для этого тоже, — громко произнес Орлов, и Севке в его голосе послышалась истерика.
— А еще для чего?
Над трупами появились мухи. Они с противным жужжанием обсели раны.
— Какая вам разница? — Орлов покрутил головой, разминая шею. — Какая разница? Мне было это нужно. Нужно! И я это сделал! И снова сделаю.
— Верю, — спокойно сказал комиссар. — Сколько человек ты убил, чтобы привести меня сюда и поставить перед каким-то выбором. Давай, действуй! Ты ж не просто должен был меня просить. Ты должен был меня как-то заставить. Предъявить аргументы…
Орлов посмотрел в сторону леса.
— Стрельбы ждешь? Не будет стрельбы. Группа мне еще нужна. Нам с ней еще идти через линию фронта.
— Так вы поняли?..
— Что ты захочешь сюда меня затащить? Конечно. И Всеволод очень точно воспроизвел твои слова о том, что все отдал бы, чтобы заполучить нас. Во «все отдать» мы не поверили, но в твою заинтересованность…
— Поймите. Вы все поймите… На самом деле есть возможность следить за временем. И есть возможность видеть последствия тех или иных событий, проследить возможные варианты и просчитать, как отсечь плохие и не угробить все и всех…
— Это мы слышали уже от тебя. И даже поверили.
— И есть всего три человека, которые этим занимаются. Три человека! — выкрикнул Орлов. — И у этих трех человек нет времени, чтобы подготовиться. Нет времени! Нужно действовать. И я… я смог придумать только такой вариант.
— Чтобы предотвратить химическую войну, ты решил ее организовать? — Севка недоверчиво покачал головой.
— При чем здесь химическая война? — выкрикнул Орлов. — Не было ничего. Не было!
— То есть не было той линии, о которой ты говорил?
— Не было. Она бы возникла, если бы мы не остановили Сличенко.
— Неплохая ставка… — вроде как одобрил Евгений Афанасьевич.
— Пойдемте со мной, — предложил Орлов. — Через пятнадцать минут здесь появится воронка. Я уберу отсюда машины. Не стоит их отдавать немцам с такой начинкой… Я вас заберу, потом верну в ваше время. И вы сможете вместе со мной…
Комиссар молча покачал головой.
— И пожалуйста. Не хотите — не нужно. У меня четыре установки. Четыре. За руль одной сяду я. Еще одна — Малышев. Третья — военинженер. И Всеволод. А вы оставайтесь здесь, если хотите… оставайтесь здесь! Даже если вы выберетесь отсюда, то откуда вам знать, сколько вы проживете? Откуда вам знать, когда за товарищем комиссаром придут его коллеги…
— А придут? — с усмешкой спросил Евгений Афанасьевич.
— Придут, Женечка. Обязательно придут. А я могу вас вытащить. Генерала сразу могу забрать к себе. Тебя — чуть позже. Ты подготовишь здесь промежуточную базу, поможешь со снаряжением…
— И деньгами?
— Деньги у меня есть, этого добра в июне можно было набрать сколько угодно. Но мне понадобится много чего. Очень много. Я должен построить систему, или все рухнет… То, что мы делали сегодня, — ерунда, мелочь… Давайте в машины, заберем и ваших лейтенантов. Вначале — по моему делу, это недолго, потом я верну вас назад, в сорок первый, в октябрь. С момента старта до финиша пройдет всего полчаса…
— Я не поеду…
— Что? — Орлов медленно повернулся к Севке.
— Я сказал — не поеду.
— Идиот. Только не нужно сейчас начинать игры в упрямство и благородство.
— Это не игры, — сказал Севка. — Какие тут, на хрен, игры… Понимаешь, я понять хочу… Понять. Раньше я думал, что здесь, в прошлом, все были одинаковыми. Все — за идею, все — за власть Советов… Потом… Потом я увидел, что все не так, что нет единого народа, есть испуганные люди, мечущиеся в поисках спасения. И я не мог понять, что их может заставить… как они могут победить…
— Их заставят, поверь… Уже есть приказ Жукова о расстрелах трусов. Когда станет совсем плохо, организуют заградительные отряды. Штрафные батальоны, штрафные роты… Приказ о наказании семей попавших в плен — тоже есть. Так что… — Орлов развел руками. — Вот так все и произойдет…
— Я тоже так подумал, — кивнул Севка. — Тоже так подумал. А потом… Ты ведь не дурак, Данила, ты просто не хочешь этого видеть… не хочешь… мы же шли с тобой вместе с бойцами, которые несли комдива. Им никто не угрожал, они могли его бросить. Они могли сдаться в плен, в конце концов…
— При мне и тебе?
— Да грохнули бы они меня и тебя, если бы хотели. Думаешь, мы их испугали? Или приказ о пленных, которого они не читали? — Севка взял Орлова за отвороты воротника гимнастерки, тряхнул. — А чего так испугался тот постовой милиционер, что принял нож вместо женщины? Он чего испугался? Чего испугались те ребята, которые погибли возле моста, выполняя твой план? Они тебя испугались? Чего боялся капитан Сличенко, когда решился на такой кошмар? Какой страх его гнал, когда он, уже почти мертвый, полз к пульту управления? Что тебя заставляет заниматься твоим делом? Страх перед кем-то? Или желание спасти кого-то? Орлов, ты не хочешь видеть правды, ты себе запрещаешь видеть правду… Вот что я тебе скажу, Орлов. А поймешь ты меня или нет — мне наплевать.
Севка замолчал. Только сейчас он заметил, что Никита стоит рядом и смотрит на него со странным выражением.
— Красиво, — сказал Орлов.
Севка ударил, не задумываясь. Орлов упал на спину, взмахнув руками. Медленно встал, вытирая кровь с разбитой губы.
— И это красиво! Такой символичный и пафосный жест! Да пожалуйста! На здоровье! Оставайся… Только… Только мне и в самом деле нужно четыре машины. Все четыре, понимаете? Мне нужно…
— Я поеду с вами, — сказал Никита. — Я — поеду.
Севка удивленно посмотрел на него.
— Меня все равно здесь нет, — сказал Никита. — Нет меня, меня убили на дороге во время боя. Так что не велика потеря. Я сяду за руль.
— Хорошо, — торопливо кивнул Орлов и посмотрел на часы. — Хорошо. Значит, у меня есть четыре водителя на четыре машины. Теперь с вами…
— Сейчас он достанет из кармана заранее заготовленную бумажку, — сказал, усмехнувшись, Евгений Афанасьевич. — Там будет прописан маршрут до линии фронта, с пометками и предупреждениями…
— Не достану, — сказал Орлов. — Дайте мне карту Сличенко и карандаш. Быстрее, у меня нет времени.
Севка протянул карту, комиссар — карандаш.
— Значит… — Орлов быстро что-то начал писать на карте. — Вот здесь, через шесть километров и через полтора часа, появится воронка. В Москву попадете через час после вашего… нашего отправления сюда. Большая воронка, да еще снизу вверх — пройдете все. Можете и группу с собой взять, если не надумаете ее уничтожить. Сверим часы. Сейчас пять тридцать пять. В семь ноль семь будет воронка. Место не спутаете — там развалины какого-то дворянского гнезда, еще с революции. В пяти метрах от парадного входа будет воронка. Станете перед входом, в интервале от семи ноль семи до семи пятнадцати вам нужно будет три секунды стоять неподвижно, потом сделать один шаг вперед. И все. Понятно?
— Понятно.
— Сейчас вы отойдите к грузовику. Да, имейте в виду, тут будут рыскать немцы. Вам придется бегом преодолеть минимум три километра на северо-запад. Там — небольшой овражек. Вот за ним немцев не будет до полудня. Только не шумите. И собак у немцев тоже нет. Когда мы уйдем, не забудьте утопить снаряды.
Никита подошел к комиссару.
— Извините, Евгений Афанасьевич…
— Ничего, Никита. Ничего. — Комиссар хлопнул Никиту по плечу. — Нам всем приходится делать выбор. И никто не знает, какой выбор правильный.
Никита кивнул Евграфу Павловичу, Севке и пошел к машине. Малышев пожал Севке руку и побежал за ним.
— Всеволод, на два слова, — позвал Орлов, уже поставивший ногу на подножку.
— Что? — подойдя, спросил Севка.
— Я приду за тобой, — сказал Орлов.
— Пошел ты…
— Я приду. Я должен выполнить свое обещание, которое дал Женьке. До декабря я появлюсь обязательно. Самое главное — любой ценой забери старика из его квартиры. Любой ценой. Скажешь Женьке, что иначе он никогда не узнает о том, что случилось с его сыном. И не узнает имени того, кто организовал убийство.
— Что будет с домом?
— Бомба. Пятисоткилограммовая бомба.
— Это не изменит историю? То, что генерал выживет?
— Тебе еще не надоело думать об этом? — спросил Орлов.
— Нет, — честно сказал Севка.
— И тебя я отвезу домой. Ты перебесишься, и я тебя отвезу.
Севка не ответил.
— Все, — вместо прощания сказал Орлов и захлопнул дверцу.
Севка отошел к комиссару и Евграфу Павловичу. Остановился возле них. Они стояли и смотрели, как четыре машины по гудку двинулись вперед. И исчезли. Без вспышки, взрыва или толчка. Были — и не стало.
Комиссар посмотрел на часы.
— Снаряды — в болото. Справимся?
Они справились. Вернувшиеся от леса вместе с Костей бойцы помогли утопить снаряды. Потом Костя сел за руль грузовика, завел двигатель и выпрыгнул из машины.
Грузовик завалился набок, потом перевернулся и медленно утонул.
— А под гатью тут глубоко, — удивленно сказал Репа. — Если бы сюда нас профессор перебросил, все бы и пошли на дно.
— Все, — сказал комиссар, посмотрев на часы. — Пора.
Бойцы и Костя пошли вперед.
Генерал, комиссар и Севка шли в нескольких шагах сзади.
— А мне даже немного жаль Данилу, — сказал Севка неожиданно даже для самого себя.
— Это почему? — недовольным тоном осведомился комиссар.
— Он все это разработал, придумал, провернул все для того, чтобы забрать вас, заставить вместе с ним…
— Ага, сражаться за правильный ход истории, — кивнул комиссар.
— Да, а что?
— А мы сейчас чем занимаемся? — спросил комиссар. — Мы сейчас всем народом чем занимаемся? Не за правильный ход истории боремся?
— Не нужно высоких слов, Женя, — попросил старик. — Мы не боремся, мы работаем. Бороться мы потом будем, в учебниках истории, когда станем единым народом, в едином порыве… Как там говорил Всеволод?
— Но он хотел, чтобы…
— Он хотел, — подтвердил комиссар. — Он хотел, чтобы я с ним сотрудничал. И я буду с ним сотрудничать. Потому что он — Данила Орлов, один из самых честных и порядочных людей, которых я знаю. И один из самых умных.
— Но он же проиграл?
— Он? — приподнял бровь Евгений Афанасьевич. — Это еще не факт.
— Но ведь вы…
— Смотри внимательно, мальчик, — сказал старик. — Он ушел, забрав с собой Никиту… Человека, которого не должно было быть в живых. Так?
— Так, — ошарашенно ответил Севка.
— Он, так или иначе, получил свой аэродром подскока в нашем времени. Так?
— Так…
— И, боюсь, он получил то, ради чего все это затевалось…
— Что именно?
— Учись, Всеволод. Учись, тебе придется с ним, похоже, очень долго общаться… — сказал комиссар. — Ты поверил, что он пригнал сюда установки с люизитовыми снарядами только ради того, чтобы поставить меня в безвыходную ситуацию? Не смеши меня, Всеволод! Он использовал нас, чтобы забрать у Сличенко эти установки, чтобы не дать ему выстрелить и совершить глупость. Мы ему были нужны как тупая ударная сила…
— Вы это знали?
— Догадывался.
— И вы знали, что у него для нас есть выход к воронке? Запасной выход?
— Подозревали.
— И поэтому позволили убить артиллеристов?
— Для наших парней мы всего лишь прогулялись сквозь пространство. Странным, необычным способом, но прогулялись. Если они вернутся назад, то ничего, кроме этого, не расскажут. Тем более что сразу после возвращения они будут сброшены в тыл к немцам. Без вас, Всеволод, если вас это интересует. А появление артиллеристов в Москве, из августа в октябрь… Это вызвало бы слишком много разговоров. Так что Данила потребовал, а мы… мы выполнили.
Севка остановился.
— Не останавливайтесь, молодой человек. Не останавливайтесь, — посоветовал генерал. — Нам нужно торопиться.
— Какие вы все сволочи…
— Мы не сволочи. Кто-то должен уметь убивать. И кто-то должен быть мерзавцем для того, чтобы остальные могли не быть мерзавцами и убийцами. Данила это понял. И это предстоит понять вам, Всеволод. Так или иначе. И знаете что?
— Что?
— Я думаю, у вас получится, Всеволод Александрович.
— Пошли вы все в жопу, — сказал Севка и зашагал быстрее, чтобы догнать Костю и ребят.
— Полагаешь, Даниле были нужны установки?
— И не просто установки, — сказал комиссар. — А установки с люизитовыми снарядами. У него не было возможностей все это заполучить другим способом. Тогда он предоставил такую возможность капитану Сличенко…
— А нам — возможность у Сличенко это отобрать…
— И теперь где-то в прошлом…
— Или в будущем для нас, — добавил невесело Евграф Павлович. — Через год… Или через десять лет…
— Думаю, все-таки в прошлом, — сказал комиссар и добавил уже увереннее: — Точно, в прошлом.

* * *

3015 год но н. э. Азия. Рассвет 
Четыре грузовика возникли прямо из воздуха. За мгновение до этого на скалистой площадке над обрывом ничего не было, а потом вдруг появились четыре «ЗИС-6» со смонтированными на них пусковыми установками реактивных минометов.
Распахнулись дверцы, из машин выбрались люди.
— Извините, Артем Егорович, не предупредил, — сказал Орлов. — Надеюсь, вы не станете обижаться?
Егоров молча присел на подножку машины.
Малышев стоял на краю обрыва, потрясенно глядя на расстилающийся под ногами пейзаж. Никита подошел и стал рядом. Внизу, метрах в трехстах, лежала долина, утопающая в зелени и тени от горной гряды.
Вдалеке мерцали огоньки.
— Там город, — сказал Орлов. — Около пяти тысяч человек. Со всех сторон закрыт горами. Слышите, Артем Егорыч?
— Слышу, — ответил военинженер первого ранга.
— Площадь долины — десять гектаров. Город расположен в низкой ее части. Имеем один залп четырех установок. Боевое вещество — люизит. Ваше мнение как специалиста?
— Там же просто люди… — сказал Егоров.
Ему снова выпадало спорить с фанатиком. И снова ничего, кроме банального призыва к гуманизму, он не мог предъявить.
— Люди, — кивнул Орлов. — Пять тысяч человек. Мужчины, женщины и дети. Но если они останутся в живых, то умрут миллиарды. И вы не родитесь. И я не рожусь. И не будет всего, что мы с вами любили.
— Вы-то откуда все это знаете? — устало спросил Егоров.
— Знаю. Уж вы мне поверьте.
Над хребтом появился край солнца, но в долину солнечный свет пока еще не проник.
— Поражение, близкое к ста процентам, — медленно произнес Егоров.
— Тогда по машинам, — сказал Орлов. — Что крутить, все знают?
Через минуту первый снаряд сорвался с одной из установок и устремился к долине. Затем второй, третий… Снаряды стартовали с интервалами, словно тот, кто крутил ручку на пульте управления огнем, делал это через силу, заставлял себя отправлять смерть в спящий город.
Ударили остальные установки. Залп накрыл всю площадь небольшой долины, снаряды рвались-рвались-рвались…
Дым от сгоревшего пороха, пыль, поднятая выхлопами реактивных снарядов, окутали площадку, и со стороны могло показаться, что это неведомое призрачное чудовище ворочается над обреченной долиной, выбрасывая из своей утробы все новые и новые сгустки ядовитого огня. Потом все стихло.
Когда дым выстрелов рассеялся, на скалистой площадке ничего не было.

Май 2011